Часть 15

Алина стояла у стойки регистрации, чувствуя на плече лишь легкую тяжесть сумки с ноутбуком. Тяжелые чемоданы с ее одеждой, техникой и эскизами уже уехали по ленте вглубь аэропорта. Она получила посадочный талон — небольшой листок бумаги, который сейчас казался ей единственным билетом на спасение. Она отошла в сторону, к огромному стеклянному витражу, за которым в свете прожекторов готовились к вылету самолеты. В этот момент телефон в ее кармане завибрировал. Алина замерла. Она знала, кто это. Сердце предательски пропустило удар. Достав телефон, она увидела сообщение от Егора. Это была их самая первая совместная фотография, сделанная в Дубае, в тот самый вечер, когда они наконец встретились после восьми лет переписок. На фото они оба выглядели почти ошарашенными от счастья: Егор, еще не успевший надеть свою «звездную маску», искренне и широко улыбался, прижимая её к себе так сильно, будто боялся, что она растворится в воздухе. А она, с растрепанными от морского ветра волосами, смотрела в камеру с таким восторгом, какой бывает только в кино. Под той самой фотографией из Дубая, где они светились от счастья, Егор написал: «Я смотрю на это фото и не узнаю нас. Смотрю и понимаю, каким был идиотом. Прости меня, мамасита... Прости за то, что столько времени морочил тебе голову этой красивой сказкой, которой сам не смог соответствовать. Я восемь лет обещал тебе весь мир, а когда ты приехала, я запер тебя в четырех стенах своего эгоизма. Я думал, что любви достаточно, чтобы ты привыкла к этой грязи, к моим срывам и вечному отсутствию. Но ты права — ты не функция. Ты жизнь. А я... я, кажется, разучился жить вне своего графика. Мне больно до тошноты признавать, что я стал для тебя тюрьмой вместо дома. Улетай. Дыши морем. Строй свои здания. Ты заслуживаешь того, кто будет просыпаться с тобой каждое утро, а не того, кто звонит тебе из другого города, чтобы просто не чувствовать себя одиноким. Я больше тебя не потревожу. Я не буду писать, не буду искать встреч. Я просто исчезну из твоей реальности, как и обещал в начале. Прости, что не сберег нас. Я всегда буду помнить вкус твоих губ, но сейчас я просто отпускаю твою руку. Будь счастлива, мамасита. На этот раз — по-настоящему. Прощай». Алина закрыла рот ладонью, чтобы не закричать прямо там, посреди равнодушного терминала. Слезы градом покатились по щекам, капая на экран, размывая буквы его признания. Это «прости меня, мамасита» — их старое, глупое прозвище из переписки — ударило в самое сердце, выбивая из легких остатки воздуха. Это было не просто сообщение. Это был акт милосердия. Он знал, что если он оставит ей хотя бы крупицу надежды, она не сможет начать новую жизнь. И он убил эту надежду своими руками, чтобы спасти её. — Девушка, ваш паспорт и посадочный, — вежливо произнесла сотрудница аэропорта. Алина судорожно выдохнула, вытирая лицо. Она в последний раз посмотрела на экран, на его прощальный текст, и медленно нажала на кнопку блокировки.  Она сделала шаг в рукав самолета. Сердце ныло так, будто его вырывали с корнем, но с каждым шагом по длинному коридору она чувствовала, как к этой боли примешивается странная, горькая свобода. Когда самолет оторвался от земли и огни Москвы превратились в размытые пятна за окном, Алина откинула голову на подголовник и закрыла глаза. В ушах всё еще звучал его голос, но она знала: завтра утром она проснется в городе, где её не будут ждать стадионы и чужие графики. Где она снова будет принадлежать самой себе. Алина забилась в угол кресла у иллюминатора, натянув огромный капюшон толстовки почти до самого носа. В салоне приглушили свет, и это стало для неё единственным убежищем. Теперь можно было не прятаться. Она позволила слезам литься водопадом…Дрожь в руках не унималась. Под гул двигателей её мысли непроизвольно соскользнули в прошлое, к той самой первой поездке в Дубай. Она вспомнила, как сидела в таком же кресле, пристегнутая ремнем, и сердце тогда выбивало бешеный ритм не от боли, а от безумного предвкушения. Она ведь уже тогда, собирая чемодан в Дубаи,перед их первой встречей, понимала, что ставит на кон всё. Свою спокойную жизнь, свою карьеру, свою душевную стабильность. Где-то на задворках сознания она знала, что такой сценарий — с разбитым сердцем и бегством — тоже имеет место быть. И всё-таки... этот сценарий оказался главным. —Я ведь знала. Знала, что сказки не живут долго вне страниц. Тогда, перед Дубаем, я до последнего не хотела лететь. Боялась разрушить тот хрупкий мир, который мы строили восемь лет по буквам. Да, мы оба пытались жить. Он встречался с другими, я заводила романы в Барселоне, пытаясь найти в других мужчинах хотя бы тень того, что чувствовала к нему. Но никто, абсолютно никто не мог заменить его. Все были лишь блеклыми копиями. И я полетела. Думала, что лечу навстречу счастью, а оказалось — навстречу своей самой большой ошибке. Она всхлипнула, прижимаясь лбом к холодному иллюминатору. Сейчас, глядя на облака, подсвеченные луной, всё казалось таким нелепым. Весь этот путь, все эти годы ожидания. —А ведь всё началось с кофе. Черт бы побрал тот день восемь лет назад. Если бы я тогда не подошла к нему возле той  кафешки... Если бы не сказала , что кофе здесь просто ужаснейший, не стоит его пить. Возможно, было бы лучше просто пройти мимо. Ну, или на крайний случай, просто попросить банальную фотку и автограф, как сотни других фанаток. Я бы сохранила этот снимок, хвасталась бы друзьям, и он остался бы для меня просто недосягаемой звездой. Красивым плакатом на стене жизни. Я была бы целой. А теперь я разбита на куски, которые придется собирать по всей Барселоне. Она чувствовала, как вместе с самолетом от неё отрывается часть души. Та часть, которая восемь лет дышала им. Теперь на её месте была зияющая пустота. Алина плотнее закуталась в толстовку, мечтая только об одном: чтобы этот полет длился вечно, потому что там, на земле, ей придется учиться жить в мире, где больше нет «нас», а есть только она — и это невыносимо горькое послевкусие того самого «ужаснейшего кофе». Самолет коснулся взлетной полосы аэропорта Эль-Прат с мягким толчком, который отозвался во всем теле Алины глухой болью. Барселона встретила её ослепительным утренним солнцем, которое казалось почти издевательским после серой московской ночи и выплаканных глаз. Через час она уже стояла у ленты выдачи багажа. Один за другим выплывали её чемоданы…Она с трудом перекидывала их на тележку, чувствуя, как мышцы ноют от усталости, а пальцы до сих пор дрожат. Когда она выкатила эту гору багажа в зал прилета, тележка противно дребезжала на каждом стыке плитки. Алина выглядела тенью самой себя: бледная, в безразмерной толстовке, с капюшоном, натянутым почти до глаз, чтобы скрыть припухшие веки. Она тащила на этой тележке не просто вещи — она тащила обломки своей восьмилетней иллюзии. — Детка! — знакомый голос прорезал шум толпы. Маттео стоял у заграждения. Он не улыбался, не махал рукой. Он просто смотрел на неё, и в его глазах было столько сочувствия, что Алина на мгновение замерла. Он быстро подошел к ней, перехватил ручку тяжелой тележки одной рукой, а другой крепко прижал её к себе. Алина уткнулась носом в его футболку, пахнущую знакомым парфюмом и нормальной, стабильной жизнью, и снова беззвучно зарыдала. — Тише, Детка... тише, — прошептал он по-испански, используя её прозвище, а не то сексуально-испанское «мамасита» которым её звал Егор. — Ты дома.  — Маттео, я всё поставила на кон, — прохрипела она, не поднимая головы. — Я привезла обратно гору чемоданов и пустую дыру в груди. Я такая дура. Зачем я тогда подошла к нему в том кафе? Зачем я заговорила про этот чертов кофе? Маттео ничего не ответил. Он просто молча вез тележку к выходу, придерживая Алину за плечи. Они вышли на улицу, и теплый, соленый воздух Средиземноморья ударил в лицо. Барселона жила своей жизнью: шумели скутеры, пахло свежей выпечкой и морем. — Посмотри на меня, — Маттео остановился у машины и заставил её поднять взгляд. — Эти чемоданы — это просто вещи. Техника, бумага, тряпки. А то, что ты оставила в Москве... это был не он. Это была твоя зависимость. Мы сейчас погрузим всё это в багажник, приедем домой, и ты будешь спать. Столько, сколько нужно. А потом ты начнешь проектировать что-то настоящее, Алина. Не замки для звезд, а стены для себя. Он начал закидывать её багаж в машину, а Алина смотрела на свои руки. На запястье всё еще виднелся след от того, как Егор вчера сжал её руку в коридоре. Синяк заживет через неделю. Она задавалась вопросом: сколько времени понадобится, чтобы перестать вздрагивать от звука его песен.

***

Спустя две недели лето в Барселоне окончательно вступило в свои права. Город плавился от тягучего, золотистого зноя, а воздух стал настолько густым от запаха жасмина и морской соли, что его, казалось, можно было пить. Для Алины эти четырнадцать дней слились в одну бесконечную, серую полосу. Она почти не выходила из своей квартиры, которую Маттео помог ей привести в порядок. Они с Егором не общались. Ни одного звонка, ни одного сообщения, ни одного «случайного» лайка. Полная, звенящая пустота, от которой иногда закладывало уши. Она сдержала слово. Он тоже. Алина сидела на балконе, бездумно глядя, как солнечные зайчики прыгают по чертежам, к которым она так и не смогла прикоснуться. Перед ней стоял холодный лимонад, но на вкус он был как талая вода — пресный и ненужный. —Две недели. Триста тридцать шесть часов тишины. Раньше мы не выдерживали и тридцати минут без глупого мема или короткого "как ты?". А теперь я учусь заново дышать без уведомлений на экране. Странно, но город, который я так любила, теперь кажется мне декорацией. Я хожу по улицам, где мы когда-то "гуляли" по видеосвязи, и мне кажется, что я вижу его тень за каждым углом. Но его нет. Есть только жара, шум туристов и это дурацкое чувство, что я совершила самую правильную и самую ужасную вещь в своей жизни одновременно… Она открыла Инстаграм — привычка, которую было сложнее искоренить, чем зависимость от кофеина. Рука потянулась к поиску, но она вовремя остановилась. Она не заходила на его страницу две недели. Она не знала, где он, с кем он, и вышел ли его новый трек. Маттео заглянул к ней, неся пакет с фруктами. Он видел эту борьбу в ее глазах каждый день. — Ты всё еще мониторишь тишину? — мягко спросил он, ставя пакет на стол. — Алина, лето в разгаре. На Барселонету привезли новый песок, в Готическом квартале открыли ту кофейню, о которой ты мечтала... Пойдем. Хватит превращать свою жизнь в зал ожидания рейса, который уже улетел. — Я не жду, Маттео, — соврала она, поправляя выбившийся локон. — Я просто... привыкаю. Алина через силу улыбнулась. Она знала, что Егор сейчас, скорее всего, где-то в эпицентре очередного хаоса. Съемки, концерты, толпы фанаток... Она представляла, как он выходит из своей квартиры, садится в машину, и на секунду — всего на одну чертову секунду — смотрит на пустое пассажирское сиденье. Туда, где должна была сидеть его «мамасита». Алина замерла…Это прозвище не появилось из пустоты. Оно имело свой вкус — вкус того самого вечера, когда их экранное общение достигло своего пика, а грань между цифрой и реальностью почти стерлась. Она вспомнила тот видеозвонок. Алина тогда уже давно не была тем угловатым подростком, который робко советовал звезде сменить кофейню. Перед камерой сидела молодая, роскошная женщина, знающая себе цену. В тот вечер у неё было настроение «потратить всё»: она вернулась из бутиков с горой пакетов, подзаряженная шопингом и бокалом вина. — Ну, показывай, на что ушла твоя годовая смета, — смеялся Егор в экране, откинувшись на кресло в своей стримерской . Алина, лукаво улыбаясь, начала доставать вещи, и в какой-то момент, поддавшись импульсу и его жадному взгляду, вытащила из шелковой бумаги комплект белья. Дерзкий, алого цвета, как спелая вишня или свежая кровь. Она приложила его к себе, дразня, глядя прямо в объектив, видя, как у Егора темнеют глаза и тяжелеет дыхание.Именно это дало ей толчок примерить его и показаться в этом белье ему. И именно в этот момент у неё зазвонил второй телефон. Рабочий. Её голос мгновенно изменился. Мягкий флирт исчез, уступив место идеальному, гортанному испанскому. Она начала быстро и уверенно обсуждать детали проекта, её интонации стали властными, четкими, а язык — быстрым и горячим. Егор на том конце провода замер. Он смотрел на эту картину — алое белье на её стройном,миниатюрном теле и этот властный иностранный говор, который он не понимал, но который звучал для него как чистый секс. В ней тогда соединилось всё: его нежная девочка из писем и эта опасная, чужая, недоступная испанка. — Vale, lo haremos. Hasta mañana(Хорошо,мы сделаем это.Увидимся завтра).— бросила она в трубку и перевела взгляд на Егора. Тот несколько секунд молчал, сглатывая ком в горле. Его взгляд был настолько тяжелым и голодным, что Алина почувствовала это кожей через тысячи километров. — Черт... — выдохнул он наконец, подаваясь ближе к камере. — Ты хоть понимаешь, как ты сейчас звучала? Ты в этом красном... и этот твой язык... Настоящая мамасита. Моя горячая мамасита. Он произнес это слово так вкусно, с таким вкрадчивым, низким рокотом, что у Алины по спине пробежала волна электричества. От этого хриплого шепота мурашки мгновенно рассыпались по рукам, а внутри всё сжалось в тугой узел. В тот момент ей казалось, что экран телефона сейчас расплавится. Трусики можно было снимать и выкручивать — настолько осязаемым было это виртуальное возбуждение. Это прозвище стало их тайным кодом, их личным триггером, от которого сердце пускалось вскачь. А сейчас, на залитом солнцем балконе в Барселоне, Алина закрыла глаза, пытаясь выветрить этот голос из головы. —Тогда это казалось началом чего-то великого. А сейчас это просто эхо. Он называл меня мамаситой, когда между нами были тысячи километров, и это было идеально. Но когда мы оказались в одной комнате, это прозвище стало звучать как попытка вернуть то, что мы уже безвозвратно потеряли в бытовухе и его графиках. Она открыла глаза. Испанская речь теперь окружала её повсюду, но теперь это был просто язык для работы и жизни, а не прелюдия к долгожданной встрече.

***

Вечер в Барселоне дышал зноем и предвкушением. Алина, Маттео и  Лукас лавировали сквозь толпу в Готическом квартале, направляясь к тяжелым дверям их любимого клуба. Неоновые огни, густой бас, пробивающийся сквозь стены, и запах свободы, который Алина так отчаянно пыталась впитать. Когда они наконец протиснулись внутрь, и прохладный воздух, смешанный с ароматом дорогого парфюма и дыма, ударил в лицо, Маттео приобнял её за плечи. Он наклонился к самому уху, чтобы перекричать нарастающий ритм техно. — Ну что, как настрой, детка? — Маттео лукаво прищурился, глядя на её бледное, но решительное лицо.  Алина посмотрела на танцпол, где в лучах лазеров люди растворялись в движении, и почувствовала, как внутри закипает глухое, злое желание сорвать с себя все эти недели траура. — Хочу забыть, как меня зовут, Маттео, — ответила она, и её голос прозвучал неожиданно твердо. — Хочу, чтобы из головы вымыло всё…Сделай так, чтобы я завтра не помнила даже собственного имени. Маттео понимающе усмехнулся. Он видел, что ей сейчас не нужны нежные разговоры и сочувствие. Ей нужна была детонация. — Понял. Организуем, — коротко бросил он, подмигнув Лукасу. — Иди к тому столику у диджея, я сейчас. Он развернулся и решительной походкой направился прямо к бару. Алина проводила его взглядом, видя, как он перехватывает внимание бармана и заказывает целую батарею шотов — что-то яркое, обжигающее и беспощадное. Лукас протянул ей руку, приглашая в самую гущу толпы. —Сегодня забудем обо всём. Алина закрыла глаза, поддаваясь движению. Она знала, что завтра будет похмелье, будет пустота, но сейчас... сейчас ей жизненно необходимо было утопить голос Егора в этом грохочущем басе. Она хотела снова стать той мамаситой, которая принадлежит только самой себе и этому жаркому испанскому воздуху, а не чьей-то далекой и больной любви. Маттео вернулся от бара, удерживая в руках поднос, уставленный ледяными шотами с текилой и чем-то ядовито-синим. Алина не раздумывая схватила первый стакан. Острое жжение в горле, соль на запястье и кислый лайм — это была её первая доза анестезии. — Еще один! — крикнула она, перекрывая плотный бас. Через полчаса мир вокруг начал терять четкие контуры, превращаясь в вибрирующее неоновое марево.  Она достала айкос, пуская тонкую струю пара в такт лазерным лучам, и почувствовала, как алкоголь наконец-то начал размывать образ Егора, стоящий перед глазами последние недели. Она танцевала так, будто пыталась вытрясти из себя всю накопившуюся боль. Вокруг неё то и дело менялись лица. Какой-то высокий красавчик с дерзкой улыбкой подошел сзади, его руки уверенно легли на её талию. Раньше Алина бы отпрянула, но сейчас она лишь обернулась через плечо, одарив его вызывающим, пьяным взглядом. —Как тебя зовут, красавица?— прошептал он ей на ухо. — Сегодня у меня нет имени, — ответила она по-испански, смеясь и продолжая двигаться в такт, дразня его близостью, но не позволяя зайти дальше. Это был чистый, концентрированный флирт. Она переходила от одного незнакомца к другому: короткие танцы, жаркие шепоты, случайные прикосновения рук, запах чужого парфюма и табака. Она наслаждалась тем, что эти люди не знали, кто она. Она была просто яркой, сексуальной девушкой в коротком платье, которая сегодня правила этим танцполом. Алина ловила на себе жадные взгляды и отвечала на них дерзко, почти на грани. Она чувствовала себя хищницей, которая наконец-то вышла из клетки. Каждый новый глоток коктейля, предложенного очередным поклонником, делал её движения еще более плавными и откровенными. Маттео и Лукас наблюдали за ней издалека, обмениваясь понимающими взглядами. Они видели, что это не просто веселье — это была война. Война Алины против собственного сердца. К двум часам ночи она уже окончательно потеряла счет выпитому. Она стояла у колонны, тяжело дыша, а рядом какой-то мужик что-то увлеченно рассказывал ей, пытаясь перекричать музыку, и осторожно заправлял прядь её волос за ухо. Алина улыбалась ему, чувствуя приятное онемение во всем теле.Он почувствовав, что Алина не отстраняется, придвинулся еще ближе. Его рука спустилась с её волос на плечо, а затем ниже, собственнически очерчивая линию талии. Он явно принял её пьяную расслабленность и флирт за зеленый свет. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, обдавая её запахом дорогого джина и парфюма.— Эти движения, этот взгляд... Знаешь, здесь слишком шумно для такой женщины, как ты. Давай уедем? Моя машина здесь за углом. Ты чертовски сексуальна, и я очень хочу посмотреть на тебя в деле. Уверен, ты не разочаруешь. Он говорил это с той уверенностью хищника, который привык, что в этом клубе всё покупается и продается за пару коктейлей и красивых слов. Алина на секунду замерла. Еще две недели назад она бы сжалась от такого хамства, но сегодня в её крови бурлил коктейль из текилы и безразличия. Она медленно отстранилась, сохраняя на губах ту же пьяную, обманчиво-мягкую улыбку. Она посмотрела ему прямо в глаза — холодно и трезво, несмотря на туман в голове. — Слушай, — она поправила бретельку платья, глядя на него как на досадное недоразумение. — Ты симпатичный, правда. Но давай сразу проясним: в моих планах заниматься сексом сегодня не было. Ни с тобой, ни с кем-либо еще. Она сделала затяжку айкоса, выпустив облако пара прямо ему в лицо, и усмехнулась. — Так что сорри, не трать на меня свое драгоценное время. Вон там, у барной стойки, стоит блондинка в леопардовом — она уже полчаса сверлит тебя взглядом и явно не против уехать отсюда хоть на край света, лишь бы не одной. Подойди к ней, не прогадаешь. А меня оставь танцевать. Он на секунду опешил, его самолюбие явно дало трещину. Он хотел что-то возразить, но Алина уже отвернулась, возвращаясь в ритм музыки, будто его и не существовало. Она чувствовала странное торжество: ей больше не нужно было чье-то одобрение или чье-то тело в деле.Ей было достаточно того, что она сама управляет своей ночью. Она нашла глазами Маттео и победно вскинула руку с зажатым айкосом. Клуб остался позади, превратившись в пульсирующую точку в глубине квартала. Они шли по узким улочкам Готического квартала, которые в этот час принадлежали только им. Воздух стал чуть свежее, но асфальт всё ещё отдавал дневной жар. В руках у каждого было по бутылке чего-то крепкого, купленного в обход всех запретов. Алина шла посередине, между Маттео и Лукасом.  Она поднесла бутылку к губам и сделала крупный глоток прямо с горла. Алкоголь обжег горло, заставляя её поморщиться, но это было именно то онемение, к которому она стремилась. — Хорошо-то как, пацаны, — выдохнула она, глядя на светлеющее небо над крышами. — Никто не орет «Алина, ты где?», никто не просит отчет по проекту, никто не ждет от меня любви... или чтобы я поскорее раздвинула ноги.Кайф. —Про ноги грубо…но чёрт возьми это правда!—усмехнулся Лукас, тоже приложившись к своей бутылке. Они вышли к набережной Барселонеты. Огромное, темное море лениво лизало песок, а на горизонте уже начала проступать тонкая розовая полоска — предвестник рассвета. Алина села прямо на теплые ступени, ведущие к пляжу, и поставила бутылку между ног. Телефон в руках завибрировал. Долго, настойчиво. Она достала его и посмотрела на экран. Егор.Видеовызов. Она смотрела на его имя, и в голове всплыли слова того итальянца из клуба: «хочу посмотреть на тебя в деле». Она сравнила это грязное предложение с тем, как Егор восемь лет боготворил её в своих текстах. Ирония судьбы: один хотел её тело, другой — её душу, но ни один не смог дать ей просто спокойной жизни. Маттео присел рядом и покосился на светящийся экран. — Опять? — тихо спросил он. — Хочешь, я выброшу его в море? Алина посмотрела на темную воду, потом на телефон. Её пальцы замерли над кнопкой «принять». — Нет, — твердо сказала она. Она провела пальцем по экрану, принимая вызов. Но камеру она не развернула к себе, а направила на рассветное море и на бутылку в своей руке. — Смотри, Егор, — прошептала она, зная, что он слышит её через тысячи километров. — Вот мой график на сегодня. Рассвет, Барселона и полная бутылка свободы. На том конце послышалось тяжелое, рваное дыхание. Он молчал, и Алина кожей чувствовала его взгляд через этот чертов объектив. — Ты пьяна, — наконец глухо произнес он. В его голосе было столько боли и ревности, что Алина на секунду зажмурилась. Она хрипло рассмеялась, и этот смех, смешанный с шумом прибоя, прозвучал для него почти издевательски. — Ты тоже, Егор, — парировала она, чеканя каждое слово. — Ты тоже пьян. Либо алкоголем, либо своим бесконечным одиночеством в этой пустой квартире. Иначе ты бы не позвонил. Ты ведь обещал не тревожить, помнишь? Но ты не выдержал.  Она резко перевернула камеру на себя. Экран телефона озарило её лицо — в неверном свете рассвета оно казалось почти призрачным. Растрепанные волосы, размазанная тушь под глазами, затуманенный, тяжелый взгляд и эта дерзкая, горькая полуулыбка. Она не пыталась выглядеть хорошо. Ей было плевать, что он видит её такой — разбитой, пьяной и настоящей. — Смотри на меня, — прошептала она, глядя прямо в объектив, будто в его зрачки. — Это я. Та, которую ты хотел приручить.  Она не стала ждать ответа. Алина поднялась с песка, пошатываясь, и, не глядя на Маттео и Лукаса, пошла прочь — ближе к кромке воды, туда, где песок становился мокрым и холодным. Парни остались позади, понимая, что сейчас ей нужно это пространство, этот разговор с призраком из прошлого. Вода коснулась её босых ног, обжигая холодом, но она даже не вздрогнула. Она продолжала держать телефон перед собой, показывая Егору бескрайний, светлеющий горизонт. —Знаешь, что самое смешное? — сказала она, и голос её внезапно стал пугающе спокойным. — Когда я летела сюда, я думала, что умру без твоих сообщений. А сейчас я стою здесь, пью дешевый ром прямо из бутылки, и мне... мне всё равно, что ты сейчас скажешь. Ты больше не можешь меня ранить, Егор. Ты просто голос в динамике. Алина уже занесла палец над экраном, чтобы нажать «отбой», но из динамика вырвался звук, заставивший её замереть. Это был не голос. Это был звериный рык, переходящий в хриплый, надрывный кашель. Егор на том конце провода был не просто пьян — он был в том состоянии, когда сознание превращается в выжженную пустыню, а наружу вырывается всё самое черное, что копилось годами. Он приблизил лицо к камере. Глаза были красными, безумными, зрачки расширены…Он выглядел так, будто не спал все эти две недели, медленно убивая себя в четырех стенах. — А я тебя ненавижу, Алина! Слышишь?! — он почти проорал это в микрофон, и звук неприятно исказился. — Ненавижу тот день, когда ты подошла ко мне в том кафе! Ненавижу эти восемь лет, которые я просрал, думая о тебе, пока другие девки прыгали в мою кровать и только стонали о том,что их трахнул Крид ! Я жил тобой, как дебил, как последний фанат, строил себе идеальный образ... А ты?! Он схватил бутылку, которая стояла рядом, и Алина увидела, как его рука мелко дрожит. — Ты приехала, покрутила хвостом и свалила при первой же сложности! «Мне тесно», «мне больно»! А мне, думаешь, легко?! — он сорвался на крик, переходящий в хрип. — Ты просто эгоистка, Алин! Ты влюбилась в картинку, в Крида, а когда увидела меня настоящего — пьяного, злого, со сломанной психикой — ты просто умыла руки! Ты не любила меня. Ты любила свои письма! Он замолчал на секунду, тяжело и часто дыша, глядя на неё через экран с такой яростью, будто хотел дотянуться через океаны и встряхнуть её. — Ненавижу за то, что ты сейчас там стоишь такая свободная, пьешь этот ром и улыбаешься этим своим испанским пида…козлам! Ненавижу за то, что ты заставила меня почувствовать себя живым, а потом просто выдернула вилку из розетки! Ты думаешь, ты одна страдаешь? Я сдыхаю здесь, Алина! Сдыхаю! И я ненавижу тебя за то, что даже сейчас, когда я хочу тебя проклясть... я всё равно хочу засунуть тебя в самолет и притащить обратно, чтобы ты смотрела, как я разрушаюсь! Он ударил кулаком по столу, и камера на его стороне повалилась боком, теперь показывая только потолок его кухни. — Улетай... Топись в своем море... Будь ничьей! — его голос стал тише, но в нем было столько яда, что Алина почувствовала, как по коже пошел холод, перекрывая действие алкоголя. — Но запомни: ты никогда не забудешь, как я шептал тебе «мамасита». Это клеймо на тебе на всю жизнь. Ты будешь спать с другими, а слышать мой голос. Ненавижу тебя... ненавижу за то, что ты — это единственное, что было во мне настоящего. Связь оборвалась. Наступила тишина, прерываемая только мерным, равнодушным рокотом прибоя. Алина стояла неподвижно еще несколько секунд, глядя на погасший экран, который всё еще хранил тепло её ладони. Слова Егора — злые, несправедливые, пропитанные ядом и отчаянием — вонзились в неё, как осколки того самого стекла, что он разбивал на другом конце мира.  «Ненавижу за то, что ты — единственное, что было во мне настоящего». Она судорожно вздохнула, заглатывая холодный утренний воздух вместе с солеными слезами. Внутри всё дрожало. Она чувствовала себя так, будто её только что вывернули наизнанку перед всем миром и раздели. Медленно, едва переставляя тяжелые от воды ноги, Алина побрела обратно по песку к парням. Маттео и Лукас стояли у парапета. Они уже не пили. Оба смотрели на неё с тревогой и каким-то странным напряжением. Как только Алина подошла ближе, Маттео сделал шаг навстречу и крепко взял её за локти. — О чем вы говорили, детка? — голос Маттео был тихим, но в нем слышалось подавленное беспокойство. — Он орал так, что нам было аж сюда слышно. Даже сквозь шум волн. Алина подняла на него глаза. В них больше не было того пьяного задора и желания «забыть имя». Осталась только бесконечная, выжженная усталость.  — О ненависти, Маттео, — ответила она, и её голос надломился. — Мы говорили о том, как сильно мы друг друга ненавидим за то, что не смогли стать нормальными. Он... он разбивает свою жизнь в щепки и пытается затащить меня в эти руины. Она сделала глоток из бутылки, но ром больше не приносил облегчения — только горечь на языке. — Он сказал, что я — его клеймо. Что я никогда не забуду его голос. Он орал, что я его предала, потому что не захотела смотреть, как он сдыхает в своем графике. — Алина горько усмехнулась. — Вы слышали его крик? Это был не Егор. Это был зверь, запертый в клетке из собственных амбиций и одиночества. Лукас подошел с другой стороны и молча положил руку ей на плечо, сжимая его в знак поддержки. — Это агония, детка, — сказал Лукас. — Он понимает, что ты ушла по-настоящему. Раньше ты была в письмах, была его «безопасной гаванью», а теперь гавань сгорела. Ему больно, и он хочет, чтобы тебе было так же больно. Не давай ему этой победы. Алина посмотрела на горизонт. Солнце уже наполовину вышло из моря, окрашивая всё вокруг в нежно-персиковый цвет. Самый красивый рассвет в её жизни был безнадежно испорчен самым страшным звонком. — Он прав в одном, — прошептала она, глядя на свои дрожащие пальцы. — Мы оба пьяны этой связью.