Вторая попытка

Башня Хокаге. Поздний вечер. Кабинет Минато был просторным, тёплым, наполненным запахом старого дерева и чернил. На столе горела единственная лампа — медная, с зелёным абажуром, — и круг света падал на стопку отчётов, в которой сверху лежал последний — по миссии в Стране Волн. Обито стоял перед столом. Повязка на левом глазу. Плащ джонина, пыльный после дороги. Лицо — серое, с тенью щетины, которой не было утром. Он отчитывался уже сорок минут. — Забуза Момочи. Один из Семи Мечников Кири. Действующий шиноби на официальной миссии. Подкрепление — Куросуки Райга, тоже из Семёрки. Подтверждено: контракт оплачен Гато, одобрен Мизукаге. Не наёмники-одиночки. Государственная операция. Минато сидел, откинувшись в кресле. Слушал молча. Только пальцы — Обито это заметил, потому что знал, на что смотреть, — постукивали по подлокотнику. Чуть, ровно, ритмично. Минато никогда не показывал тревогу, но руки выдавали его всегда. Справа от стола, в кресле для гостей, сидел Орочимару. Длинное лицо, длинные волосы, длинные пальцы. Поза — расслабленная, как у человека, который пришёл послушать лёгкий разговор за чаем. Глаза — жёлтые, внимательные, без единого блика лишнего. Советник Хокаге. Друг Минато. Опора. Обито никогда не любил Орочимару. Это было иррационально, бездоказательно — но не любил. Что-то в его манере держать руки. Что-то в том, как он умел улыбаться губами, не задействуя глаза. Сейчас Орочимару не улыбался. Просто слушал. — У Забузы был спутник, — продолжил Обито. — Молодая шиноби, вероятно токубетсу джонин или элитный чунин Кири. Хьётон-пользователь. Ледяные зеркала — техника на стихийном уровне, требует двух элементов. Захвачена в плен. Доставлена сюда. — Состояние? — спросил Минато. — Физически — целая. Психологически — разбита. Она потеряла того, ради кого жила. Сейчас она инструмент без хозяина. Минато кивнул. Сделал пометку в блокноте. — Дальше. Обито дошёл до боя на мосту. Описал бой Забузы и Райги против себя — без украшений, без преуменьшения. Минато слушал, и пальцы постукивали быстрее. — Я попал. Молния Райги прошла по рёбрам, я ушёл в Камуи слишком поздно. Мангекё на тот момент уже выжгло мне левый глаз. Я был на грани. Они давили вдвоём, я отступал. Минута, может две — и я бы не встал. — И что произошло? Обито замолчал. Подбирал слова. — Гроза, — сказал наконец. — Не моя. И не Райги. — То есть? — Молния. Огромная. Упала с неба, прошла между Забузой и Райгой. Воронка в полмоста. Они оба — на земле. Райга — мёртв, обугленный. Забуза — мертв, но тело цело. Молния шла сверху, сенсей. С туч. Не направленная Райгой — он лежал в этот момент. Чужая молния. Ками знает, чья. Минато перестал постукивать. — Чужая молния. — Да. — На мосту, который ты охранял с командой генинов. — Да. — И ты не видел, кто. — Сенсей, — Обито посмотрел ему в глаза. — Если бы я видел, я бы уже сказал. Я не видел. Я был на коленях, в крови, без левого глаза, с правым — еле фокусирующимся. Молния пришла сверху. Вертикально. С точностью, которую я не объясню. Если бы не она — меня бы здесь не было. Кто-то нам помог. Я не знаю кто. Тишина. Орочимару чуть наклонил голову. Жёлтые глаза скользнули по Обито — оценивающе, как по витрине лавки. Минато сидел и смотрел на стопку отчётов. Думал. Потом — вздохнул. Долгий, тяжёлый вздох человека, у которого только что прибавилось проблем, а решений — нет. — Чёрт возьми. — Простите, сенсей. — Не за что извиняться. Ты выжил. Команда выжила. Миссия выполнена. Это уже больше, чем я смел рассчитывать после того, как услышал «Забуза». Минато потёр переносицу. Знакомый жест, наследственный — Наруто делал его в больничной палате. — Дальше. Что с генинами? И тут Обито остановился. Полсекунды. Минато заметил — Обито это понял по тому, как пальцы сенсея снова легли на подлокотник. — Сакура — без серьёзных травм. Контроль чакры на уровне, который меня удивил. У неё талант к точному применению — если правильно вести, через лет пять она будет ирьёнином уровня Цунаде-самы. Я готов поставить на это. — Записал. Дальше. — Мито. Без серьёзных травм. Действовала собранно, защитила Тазуну, добралась до моста вовремя, чтобы помочь брату. Контроль над фуиндзюцу растёт. — Дальше. — Саске. Обито замолчал ещё на полсекунды. Орочимару — Обито это видел боковым зрением — чуть напрягся. На жёлтых глазах появился блеск. — Что Саске? — спросил Минато ровно. — С Саске сложно... Тишина в кабинете стала плотной. Как туман над мостом — давящей, непрозрачной. — Почему сложно? — сказал Минато. Тоже ровно. Слишком ровно. — У него идеальный контроль чакры, как у Сакуры, при этом количество этой чакры в разы больше. Дополнительно к этому, у меня есть подозрение, что он что-то скрывает. — Что скрывает? — Я не знаю, сенсей. Минато закрыл глаза. Посидел так несколько секунд. Открыл. — Дальше. — Наруто. Здесь Обито остановился по-настоящему. Посмотрел на сенсея. Посмотрел на Орочимару. Взвесил, как говорить. Решил — прямо. Сенсей не любил, когда подбирали слова. — Тысяча клонов. Минато моргнул. — Прости? — Тысяча. Теневых. Каге Буншин но Дзюцу. Запрещённая техника из Свитка Печатей. Внутри ледяного купола Хаку. Наруто стоял, выкладывался против её сенбонов, защищал Мито собой — принял на себя около двадцати игл. Падал. Потом — встал. В отчете Мито написала, что у него были красные глаза, не Шаринган, без узора, просто алые, со звериным зрачком. И тысяча клонов. Купол изнутри взорвался под их давлением. Тишина. Минато сидел и смотрел на Обито так, как смотрят на человека, который только что сообщил, что солнце взойдёт сегодня с запада. — Тысяча? — переспросил он. Тихо. Без интонации. — Тысяча. — Обито. — Сенсей. — Тысяча клонов. Каге Буншин. Это техника, которая требует... — Минато подбирал. — Я создаю тридцать в лучший день. На пределе. Кушина с ее огромными резервами в теории сможет, но я никогда не видел такого количества в жизни. — Я тоже не видел, сенсей. До этой недели. — Ты ничего не напутал? — Нет. Орочимару, до этого молчавший, чуть подался вперёд. Совсем чуть-чуть, на пару градусов — как змея, которая услышала движение в траве. В голове у Орочимару — за длинным лицом, за жёлтыми спокойными глазами — крутились шестерёнки. Быстро, точно, методично. Он считал. «Тысяча Каге Буншин. Каждый клон — равная доля чакры пользователя. Минимальный порог стабильности — два процента полного резерва на клона. Тысяча клонов означает резерв в пятьдесят раз больше нормального джонинского. Это не уровень шиноби. Это уровень джинчурики. Узумаки-резерв. Расширенный. Невозможно расширенный. В двенадцатилетнем мальчике с разрушенными чакра-каналами. Который месяц назад лежал в коме. Это невозможно». Внешне Орочимару моргнул. Раз, спокойно. — Минато-кун, — сказал он. Голос мягкий, певучий, без капли напряжения. — Возможно, отчёт стоит проверить. Утомлённый джонин с одним глазом мог преувеличить число. Ночь, туман, ледяной купол — условия, в которых счёт ведётся плохо. — Я считал клонов, — сказал Обито. Ровно. Орочимару улыбнулся. Тонко, понимающе. — Конечно. Прости, Обито-кун. «Это невозможно. И именно поэтому — правда». Минато потёр переносицу. Долго. Потом — посмотрел на Обито. На повязку. На осунувшееся лицо. На пыль на плаще. — Ты на ногах четвёртые сутки. Иди спать. — Сенсей... — Иди. Спать. Завтра — продолжим. Команду тоже распущу на отдых. Через неделю — на тренировки. Раньше нельзя, ты сам знаешь. — Хаку? — Под стражу. В блок Т-два, изолированный. Допросы — после моего личного разговора с ней. Не раньше. Пусть Ибики оформит охрану. — Есть. Обито поклонился. Развернулся. У двери — остановился. — Сенсей. — М? — Тот, кто прислал молнию. Он мог нас всех убить. Не убил. Это не враг. Может — не союзник, но не враг. — Я учту. Обито кивнул. Вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. В кабинете остались трое. Минато за столом. Орочимару в кресле. Хаку в углу, со связанными руками, на полу, неподвижная как мебель. И четвёртый — за плечом Минато, у стены, в маске. Ласка. АНБУ-охрана Хокаге на этой смене. Стояла так тихо, что Орочимару почти забыл о её существовании. Почти. — Орочимару, — сказал Минато. — Да, Минато-кун. — Что думаешь? Орочимару помолчал. Сложил пальцы домиком — длинные, гибкие, белые. — Я думаю, что у тебя необычные дети, Минато-кун. Очень необычные. — Это я уже понял. — Я думаю, что Мито давно показывала, что она талант клана. Никто не удивлён. Я думаю, что Саске — Учиха, а Учиха — гении. Я думаю, что Сакура — приятный сюрприз, но не сенсация. — А Наруто? Орочимару чуть наклонил голову. — Наруто — не знаю. Месяц назад он был калекой. Сейчас — выполняет техники из Свитка Печатей. Слабо верится. Мне нужно увидеть его лично, прежде чем сказать больше. — Лично — нет. Не в ближайшее время. Я не хочу, чтобы кто-то с ним работал отдельно. Пусть восстанавливается. С Обито, с командой, в обычном режиме. — Конечно, Минато-кун. Конечно. Орочимару встал. Поклонился — низко, церемонно, как полагается советнику. — С твоего позволения. Я тоже устал. — Иди. Орочимару вышел. Дверь снова щёлкнула. Минато сидел один. Перед ним — отчёт. Рядом — связанная Хаку, которая за весь разговор не подняла головы. И за плечом — Ласка, которая не шевелилась. — Ласка. — Хокаге-сама. — Сопроводи пленную в Т-два. Передай Ибики протокол. — Есть. Ласка отделилась от стены. Подошла к Хаку, помогла ей встать — мягко, без грубости. Ослабленная, без чакры, девушка пошла без сопротивления. У двери Ласка остановилась. На полсекунды. — Хокаге-сама. — М? — Будут ещё распоряжения? — Нет. — Есть. Они вышли. Дверь закрылась. Минато сидел один. Долго. Потом — встал, подошёл к окну. За стеклом — Коноха. Огни, крыши, башни. Где-то там — его дочь, которая сегодня вечером впервые видела брата с красными глазами. Где-то там — его сын, с пустым резервуаром Узумаки внутри, который оказался не пустым. Минато стоял у окна и впервые за долгое время чувствовал то, чего Хокаге чувствовать не положено. Растерянность.

***

Ласка вела Хаку по коридорам Башни. Молча, ровным шагом. Хаку шла рядом, тоже молча. В голове Ласки — за маской, за длинными чёрными волосами, за дисциплиной, выверенной годами — работала отдельная машина. Тихая, точная, привычная. Она не записывала на бумаге — она записывала так, что бумага была не нужна. «Тысяча клонов. У Намикадзе Наруто. У мальчика, которого месяц назад привезли в больницу с разрушенными каналами. У мальчика, у которого я наблюдала тренировки на поле семь четыре недели подряд. Который ночами шёл по поверхности воды и отрабатывал ката, которые двенадцатилетним не показывают. Ласка довела Хаку до двери Т-два. Передала охране. Расписалась. Вышла. И пошла на пост к Хокаге. Дежурство — ещё четыре часа. Она отстоит их так же, как стояла предыдущие — неподвижная, безупречная, невидимая. И будет думать.

***

Утро. Тренировочное поле номер семь. Туман над травой ещё не рассеялся. Солнце вставало низко, рыжее, пробиваясь между стволами. Капли росы на листьях, дыхание паром, тишина — настоящая утренняя тишина, в которой даже птицы пели вполголоса. Наруто сидел на той же поляне, на которой жил мальчик до него. На которой мальчик ломал каналы. Сидел в позе для медитации. Ноги скрещены, руки на коленях, спина прямая. Глаза закрыты. Дыхание — медленное, глубокое, ровное. И слушал себя. Внутри было — ново. Не «лужица в детском бассейне». Внутри гудело. Чакра. Его. Узумаки-резервуар, который копился двенадцать лет за стеной, который копился ещё неделю в трещине, и который рухнул на мосту в момент, когда было нужнее всего. Теперь стены не было. Теперь был резервуар, и он был его. Каналы — рабочие. Все. Левая рука — последняя — открылась после прорыва. Не идеально: кое-где ещё рубцы, кое-где сужения, кое-где места, где поток шёл с трением. Но открыта. Чакра проходила везде, куда направлял. Это было — невероятно. Наруто открыл глаза. Поляна была всё той же. Деревья — всё те же. Утро — всё то же. Но что-то изменилось, и это что-то было внутри него. Он поднял правую руку. Пошевелил пальцами. Прогнал каплю чакры от плеча до кончиков. Прошла. Без боли, без скрипа, без сопротивления. Как у нормального человека. Левая. Та же история. Чуть медленнее, но прошла. — Я считаю, мы можем начать осторожно. Узумаки-резервуар твой, но управлять им как в семнадцать ты не сможешь. Тело двенадцатилетнее, контроль детский. Резерв взрослый. Дисбаланс. Большая чакра в маленьком сосуде — это всегда риск. — Поэтому будем тренировать контроль, а не объём. — Именно. Объём у нас уже есть. Контроль — за месяцы. — Времени не так много. — Времени никогда не много, Кит. Это закон вселенной. Наруто хмыкнул. Подтянул колени к груди, обхватил руками. Посмотрел на восход. Солнце выбралось из-за деревьев, и поляна налилась золотым. — Курама. — М? — Чунин-экзамены через два месяца. — Помню. — В нашем мире там был Орочимару. Метил в Саске. Напал во Втором этапе, в Лесу Смерти. Поставил ему поцелуй в шею. — Помню этот ужас, Кит. Я с тобой был, забыл? Я слышал каждый твой ор, когда ты узнавал, что Саске сбежал. — Не напоминай. — Напоминаю. Так — что? — А то, что в этом мире Орочимару — советник Хокаге. Не нукенин. Не сбежавший преступник. Сидит в Башне, пьёт чай, обсуждает дипломатию с папой. Метку он не поставит никому, потому что — зачем? Он сейчас изнутри. — И? — И поэтому экзамены будут другими. Не та расстановка. Не те цели. Возможно, не то нападение. Возможно — другое. — Может, никакого. — Не верю. Орочимару — это Орочимару, хоть в плаще советника, хоть в плаще нукенина. Он всё равно ищет. Что-то ищет всегда. Просто здесь — тише. — И ты думаешь, на экзаменах он сделает шаг? — Думаю. Чунин-экзамены — это сцена, на которой можно посмотреть всех молодых талантов сразу. В этом мире мы — Мито и Саске — очень видные. Наблюдать удобнее, чем по одному в Академии. И если у него аппетит остался прежним... — Тогда он будет смотреть. — Возможно. Плюс — Волна. Волна снесла столько, сколько я и не рассчитывал. Я думал, мост — мост, и мост. А вышел доклад, в котором фигурирует тысяча клонов и красные глаза. Папа уже не верит, что я тот же мальчик. Орочимару — я уверен — насчитал в голове мои резервы и понял, что что-то не сходится. Мито — Мито видела всё. Черт. — Мир сдвинулся. — Мир сдвинулся. И я не знаю, в какую сторону его понесёт дальше. Чунин-экзамены могут быть чем угодно. — Тогда надо быть готовыми ко всему. Наруто помолчал. Утро было тёплым, спокойным. Он сидел на той же траве, на которой два месяца назад его подобрал АНБУ без сознания. И впервые с того дня — впервые за всё время в этом теле — он чувствовал, что тело его слушается. — Курама. — М? — Хочу попробовать. — Что? — Расенган. Тишина. — Маленький. Подержать секунду. Только посмотреть, выйдет ли. Тишина. — Маленький Расенган. Очень маленький. Один. — ...Ты понимаешь, что я тебе ничего запретить не могу. — Понимаю. — И ты всё равно спрашиваешь? — Из вежливости. — Я тебя ненавижу. — Значит, можно? — Делай. И если что-то пойдёт не так — отпускай сразу. Без «ещё чуть-чуть». — Договорились. Наруто встал. Поляна была пуста. Деревья — далеко. Если что-то пойдёт не так — никого не задену. Он вытянул правую руку перед собой. Ладонь раскрыта. Пальцы — расслаблены. Закрыл глаза. Сосредоточился. Расенган. Техника, которую папа создавал три года. Которую он сам — он, тот, прежний — освоил за неделю. Сжатие чакры в сферу. Вращение в трёх направлениях одновременно. Удержание формы без оболочки. Простая техника. Невозможная техника. Зависит от того, кому объясняешь. Он направил чакру в ладонь. Сжатие. Вращение. Концентрация. В первое мгновение он испугался — что не получится, что забыл, что тело-то не его, что мышечная память пишется в мышцах, а мышцы здесь чужие. Двенадцатилетние, тонкие, без шрамов от Расенсюрикена. Но руки помнили. Тело — оболочка. Память — глубже. Чакра в ладони закружилась. Сначала медленно, потом быстрее. Сжалась. Уплотнилась. Стала видимой. И вспыхнула. Голубой шар. Маленький, размером с кулак, идеально круглый, идеально вращающийся. Свет от него падал на траву под рукой, и трава засветилась голубым, как будто на неё плеснули водой с северным сиянием. Расенган. Наруто стоял и смотрел на свою ладонь. На сферу, которую держал. На голубое сияние, которое было его. Полностью его. Без Курамы, без чужой чакры, без помощи. Своя. Усмехнулся. Тихо, недоверчиво. Потом — рассмеялся. Громче, в голос, как давно уже не смеялся. — Курама. — Вижу — Я снова в деле. — Вижу. — Я снова я. — Ты был всегда. Просто инструменты вернулись. Наруто рассмеялся снова. Шар в ладони продолжал крутиться — устойчивый, послушный, его. Он чуть напряг пальцы. Шар сжался — стал меньше, плотнее, ярче. Расслабил — шар вырос. Контроль был не идеальный, но был. Это можно было довести до прежнего. За месяцы — точно. Может, быстрее. Он повернул ладонь — и Расенган погас. Просто рассеялся, без хлопка, без дыма. Чакра вернулась в каналы. Ладонь пощипывало приятно — как после хорошей растяжки. Наруто стоял посреди поляны и улыбался идиотской, широкой улыбкой. Той самой, которую он не позволял себе с того момента, как открыл глаза в больничной палате. Улыбкой настоящего Узумаки Наруто, а не маски, которую он носил два месяца. И — увлёкшись, — он не заметил. Не заметил, что в листве дуба на восточном краю поляны кто-то сидел. Курама — увлёкшись радостью своего Кита, тоже впервые за долгое время — не заметил. Они оба, два самых внимательных и опытных существа на этой поляне, забыли про осторожность ровно на ту минуту, которой хватило, чтобы их увидели.

***

Мито сидела на ветке и не дышала. Она пришла на поле семь не специально. Не следить. Просто — хотелось рано встать, размяться, побегать. После Волны она плохо спала, и движение помогало больше, чем кровать. Поле семь было ближайшим к дому. Она вышла на тропу и собиралась пробежать круг — и тогда увидела фигуру в центре поляны. Сидящую, в позе для медитации. Наруто. Мито остановилась. Хотела окликнуть. Не окликнула, хотела, но…Эти клоны ее мучали. И она — на ходу, инстинктивно, как учили на первом курсе Академии — скрылась в кронах. Она не собиралась оставаться надолго. Минут пять, не больше. И увидела всё. Видела, как он сидит — с лицом человека, который вернулся домой после долгой дороги. Видела, как он встал. Видела, как поднял правую руку. И видела сферу. Голубую, идеальную, вращающуюся. Размером с кулак. Свет от неё лежал на траве под его ладонью. Мито узнала технику. Расенган. Папина техника. Папина-личная-фирменная техника, которую папа создавал три года. Техника А-ранга. Техника, которой не учат генинов. Техника, которой нет в свободном доступе. Техника, которую папа — как Мито однажды слышала случайно — научил только двух человек в жизни: Джирайю-сэннина и Какаши Хатаке. Наруто стоял посреди поляны и держал Расенган в правой руке. И смеялся. Тихо, потом громче. Смеялся тем смехом, которой Мито не слышала от него ни разу в жизни. Смеялся, как будто впервые за долгое время был счастлив. Мито сидела на ветке и не дышала. Сердце колотилось так, что она боялась — он услышит. Не услышал. Потом он закрыл руку, и Расенган погас. Мальчик постоял ещё минуту, посмотрел в небо, потом пошёл к северной тропе. К дому. Спокойно, ровным шагом, как ни в чём не бывало. Мито досчитала до ста. Потом ещё до ста. Потом — слезла с ветки. Стояла на земле. Колени были как ватные. Тысяча клонов на мосту. Красные глаза. Каге Буншин из Свитка Печатей. Расенган папиной техники. Брат, которого она всю жизнь считала бездарным. Брат, для которого мама перестала готовить тренировки, потому что было «больно смотреть». Брат, который стабильно три раза в полгода попадал в больницу, потому что не мог удержать чакру в каналах. Этот брат стоял посреди поля семь утром, держал в ладони папин Расенган и улыбался впервые в своей жизни. Мито пошла домой. Медленно. По тропе через лес, мимо тренировочных столбов, мимо ручья. В голове — пусто и звенело. «Кто ты, Наруто. Кто ты на самом деле».

***

Коноха. Крыша. Ночь. Он лежал на черепице, слившись с ней. Тёмный плащ, тёмная кожа, тёмная стальная маска без прорезей — только узкая щель для глаз. Под маской — лицо мужчины тридцати лет, шиноби-специалиста по тихим миссиям. Прозвище в досье — Скорпион. В досье было записано пять успешных миссий А-ранга и одна проваленная. Та самая. Месяц назад. Район Учиха. Скорпион помнил каждую секунду. Раз за разом, ночь за ночью, прокручивал в голове — где ошиблись. Они работали в паре. Он — основной, наблюдатель и страховщик. Сорока — исполнитель, тихий и быстрый. План был чистый: ребёнок Учиха, двенадцать лет, идёт по переулку, окраина Конохи. Время, маршрут, привычки — всё было отработано две недели наблюдения. Пять секунд: удар сзади, отключение, мешок, исчезновение. Не получилось. Сорока промахнулся с ударом. Учиха был мальчиком, маленьким, тонким, но среагировал слишком быстро. Поднял руку. Закричал. Сорока запаниковал, ударил кунаем — слишком сильно, слишком глубоко. В сердце. Они уходили, оставив тело. Они думали, что оставили тело. В досье через неделю появилась корректировка: «Цель выжила. Спасена медиками Конохи. Допросы цели не дали оперативной информации». Учиха выжил. Ками дали второй шанс. Скорпион не верил в богов. Верил в работу. И эту работу он собирался сделать чисто. Сорока в этой миссии не участвовал. Сорока был мёртв — Райкаге убрал его лично, когда новость о провале дошла до Кумо. Семья Сороки получила компенсацию и молчание. Сорока стал уроком для следующего исполнителя. Скорпион учёл урок. Он лежал на черепице соседнего дома. Стены, патрули полиции, печати на входах — Скорпион знал всё. Две недели назад он прибыл в Коноху под видом торговца с Севера, поселился в квартале Дзё, и за две недели переписал в голове расписание полицейских патрулей, расположение печатей и привычки конкретного дома, который интересовал. Дом главы клана. Учиха Фугаку. Жил с женой — Микото, бывшая куноичи, опасная — и двумя детьми. Старшая — Учиха Итачи, девушка, АНБУ, спецназ Хокаге, в этот период находилась на дежурстве в Башне. Младший — Учиха Саске. Цель. Скорпион проверил посты. Полицейский патруль — на улице, в северном проходе, через сорок минут перейдёт в южный. У окна спальни Саске — никого. Ставни закрыты, но крючок снаружи, традиционный. Смешно. Учиха гордятся древностью, но в безопасности отстают от современных кланов. Хьюга бы такое окно не сделали. Он скользнул вниз. Бесшумно, по крыше, потом по водосточной трубе, потом — на узкий карниз. Подцепил кончиком сенбона крюк, ставни приоткрылись бесшумно. Профессиональная работа: его жалованье в Кумо было высоким именно за такие моменты. Он заглянул внутрь. Комната была тёмной. Узкое окно в потолке пропускало лунный свет — серебряный, холодный, лежащий полосой на татами. У стены — низкий футон, аккуратно расстеленный. У другой стены — низкий стол, на нём — раскрытая книга. И в центре комнаты, на медитативной подушке — мальчик. Скорпион замер на секунду, оценивая. Учиха Саске. Двенадцать лет. Тёмные волосы, бледное лицо, тонкие плечи. Одет в простое чёрное юката для сна. Глаза закрыты. Спина прямая. Руки на коленях. Дыхание ровное — настолько ровное, что грудная клетка почти не двигалась. Медитация. Глубокая. Скорпион не верил своим глазам. Шанс, какого он не ожидал. Цель — в сознании, но в трансе. Спит обычным сном — это одно. Медитирует — это другое. Сон чувствителен к движению воздуха. Медитация — выключает половину сенсорики. Если подойти правильно, с подветренной стороны, не задевая воздух... Идеально. Скорпион перешагнул подоконник. Ноги встали на татами беззвучно — он подложил тонкие подушечки на подошвы, древняя кумоская техника для мягких поверхностей. Воздух не шевельнулся. Татами не скрипнули. Три шага до цели. Скорпион сделал их за пятнадцать секунд. Как кошка перед мышью — слишком медленно, чтобы быть замеченным. Мальчик не пошевелился. Дыхание ровное. Скорпион встал за спиной. Поднял правую руку — открытую ладонь, ребром вниз. Стандартный удар-вырубальник: точный, по основанию шеи, между седьмым и восьмым позвонком. Сила — выверенная, чтобы отключить, но не сломать. Чтобы цель прибыла в Кумо целой. Замах. Удар. И его запястье — на полпути к шее мальчика — встретило железную хватку. Скорпион не успел понять, как это произошло. Только что мальчик сидел неподвижно, с закрытыми глазами, в трансе. Через миллисекунду его рука уже была в воздухе, перехватив запястье Скорпиона так, что кости заскрипели. Хватка была не детская. Хватка была — взрослая, тренированная, профессиональная. Скорпион попытался вырваться. Не смог. Учиха Саске открыл глаза. И последнее, что увидел Скорпион в своей жизни — три красных тёмных томоэ, медленно вращающихся в кромешной черноте зрачка. Шаринган. Полностью развитый. Глаза двенадцатилетнего мальчика, в которых не было ничего детского. Скорпион попытался активировать чакру для замены. Не успел. Левая рука Саске поднялась — точно, экономно, без замаха. Пальцы легли на затылок, ладонь — на подбородок. Один поворот, чёткий, как поворот ключа в замке. Хруст. Тихий, сдержанный, на середине фразы, которую Скорпион не успел произнести даже в мыслях. Хруст шейных позвонков, ровно между атлантом и аксисом, в той точке, где дисциплинированный разрыв обрывает спинной мозг и сердце получает последнюю команду — замереть. Скорпион не упал. Саске удержал его — за то же запястье, которым тот собирался ударить. Поставил тело на колено бережно, как куклу. Без шума. Без следов на татами. Мёртвые глаза за прорезью маски смотрели в потолок. Учиха Саске выпрямился. Посмотрел на тело — спокойно, без брезгливости, без удовлетворения. Профессионально. Как смотрят на задачу, которую закрыли. Шаринган в его глазах продолжал вращаться. Три томоэ, медленно, гипнотически. — Снова, — сказал Саске тихо. Голос был голосом двенадцатилетнего мальчика. Ровный, без эмоции. Он поднял голову, прислушиваясь к коридору. Тишина. Никто не услышал. Дом спал. Семья — в своих комнатах. Полицейский патруль — ещё двадцать минут до смены. Двадцать минут было достаточно. Саске посмотрел в окно — на лунный свет, на крыши Учиха-района, на ночь, в которой кто-то в Кумо снова отдал приказ. — Не в этой жизни, — сказал он. И повернулся к телу, чтобы заняться тем, чем семнадцатилетний шиноби умел заниматься в любом возрасте: убрать грязь.