Глава 3. Подчинение

Черт. Черт. Черт. Как я могла вляпаться в эту историю? Но выбора у меня нет. Придется собираться. На самом деле от одной только мысли о том, что он может со мной сделать у него дома, меня бросает в дрожь. Если он так бесцеремонно завладел моим ртом, то и телом завладеть вполне может. Я открываю гардероб. Что ж, умирать так с музыкой. Мой выбор падает на черное обтягивающее платье выше колена на бретельках. И, конечно, туфли. Наверх я добавляю темный пиджак. В завершение образа — красная помада на губах. В 20:00 я стою на пороге его дома, не представляя, что меня ждёт дальше. Еще две минуты я топчусь у двери, не решаясь постучать, но она открывается сама, будто он стоял за ней и ждал. Леви без пиджака, в черной футболке, обтягивающей торс, и простых темных брюках. В руках у него бокал виски. Его взгляд медленно скользит с моих каблуков до помады, останавливаясь на каждой детали. — Опоздала на две минуты, — он отходит в сторону, пропуская меня внутрь. — Входи. Без стеснения. Его дом — минимализм, сталь, дерево, стекло и холодный свет. Без лишнего хлама. — Скажи спасибо, что вообще пришла. — Фыркаю я, проходя внутрь. Скидываю с себя пиджак и кидаю к нему в руки. Он его ловит одной рукой, не сводя с меня глаз. — «Спасибо» говорят за подарок. Ты не подарок. Ты — долг, — он бросает мой пиджак на ближайший стул и делает глоток виски. — Красная помада. Смелый выбор. Надеюсь, она не сотрётся так же легко, как твоя бравада. — Налей мне что-нибудь выпить. — Говорю я, неспешно прогуливаясь по его гостиной, проводя рукой по большому деревянному столу посреди комнаты. Он ставит свой бокал с глухим стуком и подходит ко мне сзади. Его руки опускаются на мои бедра, прижимая мой таз к краю стола, впиваясь через тонкую ткань платья. — Не налью, — голос низкий, прямо в ухо. — Ты сегодня должна быть трезвой. Чтобы запомнила каждый миг. Каждое прикосновение. Сердце забилось вновь так же бешено, как тогда в коридоре. В висках застучало. То, как властно он прижал меня к столу, вызывало во мне чувство невероятного удовольствия, но признаться в этом даже самой себе я не могла. — С чего ты взял, что я тебе дам, Аккерман? — Шепчу я ему через плечо. Одна его рука крепко держит меня за талию, а другой он откидывает мои волосы, обнажая шею. Его губы касаются кожи прямо под ухом, горячие и влажные. — Ты уже дала. С того момента, как не позвала отца. Он кусает меня в то же место — не сильно, но достаточно, чтобы я вскрикнула. Его слова опьяняют меня словно качественный алкоголь. Я стараюсь держаться до последнего, чтобы не терять остатки своей гордости. — У нас ничего не будет. Я пришла только из-за телефона. Он отстраняется на пару шагов, и я слышу его смех, словно я сказала какую-то глупость. Я поворачиваюсь и вижу его наглую ухмылку на лице, которую он даже не пытается прятать. — Раздевайся, — сказал он, отставляя бокал виски на столешницу недалеко от него. Я замираю. — Что? — Ты слышала. Он поворачивается медленно, смакуя момент. Его глаза — лёд, арктика, северное сияние - скользят по мне, по платью, по ногам, по лицу. Оценивают. — Я сказал: раздевайся. Я хочу посмотреть на тебя. — Ты охренел? — Выдыхаю я, чувствуя, как щеки заливает краской. От злости. От смущения. От того, как низко и горячо отзывается внизу живота. — Нет. Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Теперь он стоит близко. Очень близко. Его запах — древесный, с нотками цитруса и металла — ударяет в голову, лишая воли. — Я просто хочу тебя. А ты хочешь меня. И мы оба это знаем. Так зачем тратить время на прелюдии? — Я — не вещь, —  Говорю я раздражённо, глядя ему в глаза. — Нет. Ты — вызов. Ты — головная боль. Ты — единственная сука, которая посмела мне перечить и осталась цела. Его пальцы касаются моего подбородка, приподнимая лицо. — И я хочу тебя. Прямо сейчас. На этом столе. Или на диване. Или у стены. Мне плевать. Выбирай. Я смотрю в его глаза и тону. Там нет нежности. Там только голод. Темный, первобытный, требовательный. И где-то глубоко внутри меня этот голод отзывается эхом. Меня начинает трясти. Не от страха на сей раз. От волнения и ожидания того, что будет дальше. Мой разум кричит мне, чтобы я бежала. Но даже в этом случае я понимаю, что не сбегу. Он не позволит. Я полностью в его ловушке. Приоткрываю рот, и мое тяжелое дыхание заполняет пространство между нами. Мой взгляд падает на его футболку, и замечаю, как под ней виднеется рельефный торс. Я кладу ему руку на грудь как бы создавая между нами преграду. — Зачем я тебе? Ты можешь взять любую девушку. И она будет ползать у тебя в ногах, целуя землю, по которой ты ходишь. Он смотрит на мою руку на своей груди, а потом снова в глаза. В его взгляде нет ничего, кроме абсолютной, хищной уверенности. Аккерман резко приподнимает меня и сажает на стол, вставая между моих ног, пока его руки лежат по бокам от моего тела, зажимая в ловушке. — Потому что они ползают, — он наклоняется, его губы почти касаются моих. — А ты борешься. Ты плюешь и кусаешься. И я хочу видеть, как эта борьба угаснет в моих руках. Хочу услышать, как твой упрямый рот просит о пощаде, которую я не дам. — Я не могу, — шепчу я. — Только не с тобой. Я пытаюсь слезть со стола, но он не позволяет, прижимая еще сильнее до боли. — Слишком поздно. Хватит сопротивляться. Он целует меня, и этот поцелуй уже другой — не наказание, а владение. Глубокое, медленное, забирающее остатки воздуха и воли. В этот момент я чувствую себя бабочкой, что поймали и посадили в стеклянную бутылку. Я вижу свет, пытаюсь лететь к выходу, но не могу, бьюсь о прозрачный барьер, что не пускает меня. Я издаю жалобный писк, на который, конечно, он не обращает никакого внимания. Одна его рука хватает меня за шею и прижимает к себе как можно сильнее. А вторая рука бесстыдно лезет под платье, срывая с меня нижнее белье. Ткань рвется с тихим, решающим звуком. Его указательный и средний пальцы бесцеремонно направляются ко мне между ног, проникая внутрь, пока большим он распределяет мою влагу по клитору, дразня, очерчивая круги по пульсирующей точке моего тела. Я выгибаюсь в сладкой истоме от удовольствия, не имея возможности даже застонать. Леви тут же издает низкий, удовлетворенный звук прямо в мой рот. — Вот видишь. Твое тело уже сдалось. Оно знает хозяина, — он отрывается от моих губ, его дыхание горячее и прерывистое. — Скажи «сдаюсь», Мэри. Скажи, и я буду нежен. Хотя бы в начале. — Нет, — шепчу я, мотая головой. — Не скажу. Возможно, если бы действительно хотела, чтобы он был нежен, я бы это сделала. Но суть была в том, что я любила его грубость. Его дерзость. Что он не возился со мной как Дэниэл и не падал к моим ногам. Вот, что нас объединяло. Тяга к сопротивлению. В его глазах вспыхивает что-то первобытное, триумфальное. Он с силой прижимает меня спиной к холодной поверхности стола, его тело тяжелым грузом ложится сверху, задирая вверх моё платье. — Как я и думал, — рычит он, расстёгивая молнию брюк. — Тогда получай то, что заслужила. Боль от вторжения острая, внезапная, заставляющая выдохнуть весь воздух. Он не дает опомниться, начиная жесткий, неумолимый ритм, в котором нет места нежности, только животная ярость и подавление. — Ты моя, принцесса. Моя. И никто, слышишь, никто больше к тебе, блять, не прикоснется. Я вжимаюсь в него ногтями, оставляя красные следы на шее и спине. Мои стоны, переходящие в крики, раздаются эхом по всему его дому. Я даже не знала, что могу так кричать. Каждое его движение толкает меня к краю пропасти. Я извиваюсь под ним на этом несчастном столе, пока он неумолимо шаг за шагом приближает мой оргазм. Леви видит мои движения, как я поддаюсь ему навстречу своими бедрами, и ловит этот ритм, его движения становятся еще глубже, точнее, безжалостнее. Одна его рука захватывает мои запястья, прижимая их к столу над головой, лишая последних точек опоры. — Кончай. Я приказываю. Кончай на меня, Мэри. Во рту пересохло от моих диких стонов, и я больше не в силах сопротивляться, слыша его приказ, отдаюсь ему полностью, растворяясь в этом ощущении и чувстве невыносимого исступления. Оргазм накрывает меня с головой, и я содрогаюсь и сжимаюсь вокруг него внутри. Он ловит каждую мою судорогу, каждый вздох, каждый стон. Его собственное дыхание срывается, движения становятся резче, быстрее, теряя последние остатки контроля. Следом идёт последний властный толчок, после которого он издает низкий, хриплый стон, впиваясь в моё плечо зубами, оставляя метку. Я чувствую, как он кончает в меня, и, клянусь, я бы все отдала, чтобы почувствовать это снова. Некоторое время в комнате слышно только тяжелое, прерывистое дыхание. Потом он медленно поднимается, его взгляд затуманен, но всё ещё острый. Он смотрит на меня, на задранное до неприличности платье, на смазанную помаду, на следы, что он оставил на моём теле. — Вот и всё. Первый раунд окончен, — он проводит большим пальцем по моей незажившей губе. — И телефон можешь забрать. Он в прихожей. Но это не значит, что ты свободна. Он резко выходит из меня, тут же накидывая брюки обратно. Я лежу на столе, не в силах пошевелиться или что-то сказать. Моя гордость растоптана в пух и прах. Только что прямо в его доме, на его столе, босс мафиозного клана и партнер моего отца по бизнесу, трахнул меня как последнюю шлюху, как и предупреждал. А я была настолько слаба, что не захотела ему сопротивляться. Какой позор. — Ты кончил в меня, — констатирую я. — Я не на таблетках, Аккерман. Папашей захотел стать? Он подходит к мини-бару, наливает два бокала виски. Возвращается к столу, ставит один рядом со мной. Его глаза изучают меня  — раздавленную, но еще пылающую. — Я сказал, что отныне ты — моя. Если ты будешь носить моего ребенка, я не расстроюсь, поверь. — Всегда только о себе думаешь? Я не планировала беременеть в ближайшее время. Ты даже не дал мне выбора. Он усмехается. — Блять, принцесса, а ты даже не попыталась меня остановить. Думаешь, я бы не сделал по-другому, если бы ты попросила? Но ты не попросила. Сука. Он снова оказался прав. Он протягивает руку, чтобы помочь мне сесть. — Выпей. И забудь о своем щенке. С сегодняшнего дня ты принадлежишь мне. Это не обсуждается. Я аккуратно сажусь, свесив ноги и отпивая из своего бокала виски. От дикой жажды первый глоток чувствуется просто спасением, несмотря на то, что обжигает горло. Я поправляю свои бретельки, вернув их на плечи, поправляю платье, натягивая его обратно и смотрю на него. — Подай мне мой телефон. Он медленно идет в прихожую, возвращается с моим телефоном в руке. Не отдает сразу, а держит перед собой. — Сначала договор. Ты никому не рассказываешь. Ни отцу, ни своему щенку. Ты появляешься, когда я вызываю. И ты бросаешь его. Аккуратно, без сцен. Поняла? — С чего ты взял, что я согласна подписаться на это? Сегодня была разовая акция. Забудь. — Я делаю еще один глоток. Он кладёт телефон на стол, но придерживает его ладонью. Наклоняется, и его взгляд становится опасным. — Потому что ты сюда пришла. Потому что ответила на мой вызов в переговорке. Потому что кончила у меня на столе, — он говорит тихо, но каждое слово отчеканено. — Это не «разовая акция». Это начало. Или ты хочешь, чтобы я пообщался с твоим Дэниелом? Объяснил ему, почему его девушка пахнет мной? Я тяжело сглотнула. Потому что знала, он не блефует. Он мог не просто с ним поговорить. Он мог его убить к чертям. И ему бы ничего за это не было. С его то связями… даже полиция не рискует связываться с Аккерманом. — Хорошо, ладно. Завтра я его брошу. Доволен? Наконец он отодвигает телефон ко мне. Кивает, в его глазах — удовлетворение охотника, загнавшего добычу. — Умная девочка, — он делает глоток. — Теперь одевайся. Я отвезу тебя домой. И завтра в десять утра будь в моем офисе. У нас запланирована «рабочая встреча». Я молча закидываю телефон в сумочку и накидываю на себя пиджак. Леви уже ждёт меня в машине. Я сажусь на свое привычное место, открыв окно. До сих пор по моему телу разливался жар от произошедшего. Затем он заводит машину и мы, наконец, трогаемся. Он едет молча, его профиль озарен неоновыми огнями ночного города. Когда машина останавливается у моего дома, он не открывает замки сразу. — Десять утра. Не опаздывай, — он поворачивает голову, и в свете уличного фонаря я вижу следы моих ногтей на его шее, — И, Мэри... — Он на мгновение касается моей щеки. — Сегодня было только начало. Щелчок замков. Дверь открывается, выпуская меня обратно в мою старую жизнь, которая уже никогда не будет прежней.