Глава 50

У нас был план, который мы без промедления начали приводить в исполнение. — Для начала вы должны встретиться с графом Ронтхаймом и передать ему письмо, в котором изложите ситуацию. — Брат недавно вступил в права. Сейчас он не станет рисковать и идти на это. — Речь идет о спасении жизни наследника Его Высочества. Ежели он желает породниться с императорской семьей, окажет нам содействие. Как было обговорено, Лорен встретилась с графом Ронтхаймом во время его поздравительного визита во дворец. В переданном ему письме между строк она попросила о помощи так, чтобы понять истинное значение написанного мог только ее брат. — После этого вы должны сослаться на плохое самочувствие и добиться у Его Высочества поездки в загородную резиденцию. Скажите, что морской бриз и теплый климат пойдут на пользу ребенку. — Он ответит: «Не пристало будущей матери выезжать за территорию запретного города». — Вы должны настоять на своем. Пока что это единственный предлог покинуть запретный город. На каждое последующее предложение Лорен находила возражения, однако после споров мы все же пришли к согласию. Ведь, пускай Лорен и было страшно просить, она понимала, что самостоятельно защитить дитя не сумеет. Сомнения Лорен возникали не из-за дерзости моей идеи — скорее всего в глубине души она просто не верила, что близкие ей мужчины протянут ей руку помощи. Хотя какой это пустяк для супруга — разрешить временно отдохнуть вне стен дворца. Конечно, если только он заинтересован в моральном и физическом состоянии беременной супруги и в том, чтобы их дитя появилось на свет здоровым. К счастью, у нас не возникло проблем ни на одном из подготовительных этапов. — И скажите, что хотите отправиться вместе с другими наложницами. Сделайте вид, что дружны с другими женщинами гарема. Это отведет от вас подозрения. Будто вы действительно желаете отдохнуть.

***

Доминик, ныне единственный сын лорда Тороса, был нежным, субтильным юношей, отчего у меня язык не поворачивался назвать его мужчиной. Уж больно он был робок. Неудивительно, ведь долгие годы он воспитывался матерью и старшими сестрами. Женские ласка и опека, которыми его щедро одаривали, сформировали его приятный, но весьма слабый для здешних мест характер. Избыток тепла не улучшает рост цветка, а только ослабляет его. Дело в том, что у семейства Тороса уже был наследник и все усилия в воспитании вкладывали в него. У герцогини почти сразу отняли первенца, потому та отдавала младшему сыну любовь за двоих. Подобное являлось частой практикой среди знатных родов империи: наследники воспитывались отдельно, преимущественно в мужском обществе, остальные дети росли вместе, получая основное имперское образование и часто выходя в свет. Однако три года назад произошел один несчастный инцидент. — Старший брат был гордостью и надеждой отца. Он пережил первые пять лет жизни и все были уверены, что он станет следующим главой рода. Я не первый раз слышала это выражение. Оказалось, имперцы верили — если ребенок не погиб в первые годы жизни — он с большей вероятностью доживет до старости. — Брат любил верховую езду и охоту, отлично управлялся с луком и мечом. Кто мог знать, что это его погубит… — низвергнутый наследник помрачнел. — Однажды брат отправился со своим наставником на охоту и не вернулся. — Что произошло? — Официально — несчастный случай. — А на самом деле? — Его убили наемники. Наши случайные встречи учащались: я сталкивалась с Домиником во время прогулок по аллее или у моста над прудом во время сопровождения Даяны — наложницы любили кормить рыб. С каждой такой встречей Доминик раскрывался все больше. Он рассказал, что никогда не был похож на отца и брата — пошел в мать даже наружностью — и что планировал поступить в Академию, чтобы заниматься архитектурой. И, как обычно, он говорил — я внимала. Даже если теперь воспоминания приносили Доминику боль, на его лице оставалось отражение однажды пережитого счастья. Люди отчего-то часто улыбались, вспоминая безвозвратно утерянное. Быть может, их утешало, что когда-то и на их долю падал свет? Мне нравился этот юноша тем, что в нем я не чувствовала угрозы. Он был «безопасен». С ним мне было спокойно. И его шаткое положение при дворе чем-то напоминало мое. Эта схожесть в моих глазах преображала его в мне подобного, отчего у меня возникала прихоть утешить его. Будь он, как и раньше, наследником герцогства, едва ли я обратила бы на него внимание, впрочем, как и он на меня. Не случись трагедия в его роду, мы, как и в прошлом, продолжали бы проходить мимо друг друга. — Я желаю выслужиться перед императором, доказать, что я верный подданный империи и никакой не изменщик. — Ты желаешь служить тем, кто погубил весь твой род? — удивилась я. Системное окно вновь предупредило о нестабильном состоянии. Видимо, своими вопросами я закладывала в персонажах сомнения. Каждый раз эти всплывающие окна тревожили меня, но, чем чаще они появлялись, тем легче я к ним относилась. В этом щекотливом вопросе главное вовремя останавливаться и переводить тему. «Персонажи жили с иными установками в голове. Однако внезапно в их жизни появился игрок, имеющий иную точку зрения, и начал сеять в них семена сомнения, будто распространяя вирус» — честно, эта теория не казалась мне правдивой. Как-то наивно полагать, что слова рабыни кто-то воспринял бы столь серьезно, чтобы прислушаться к ним, не говоря уже о том, чтобы изменить из-за них свою точку зрения. За годы жизни при дворе для меня стало очевидно — рабыню из покоренных земель никто не считал за равную: ни Лорен, ни Шут, ни Доминик, ни свободные слуги. За исключением, разве что, Даяны, так как, пускай ее положение и было выше, она продолжала оставаться рабыней как я. Остальные же могли общаться со мной достаточно любезно и даже проявлять ко мне подобие уважения и внимания, однако кое-что незримое всегда проводило между мной и собеседником черту, и во взгляде чужих глаз я всегда читала нечто презрительно-снисходительное. Для таких как Шут я была любопытной забавной обезьянкой, для Лорен — полезной слугой, для других работающих при дворе — наглой выскочкой, недостойной ходить по сей священной земле, а для Доминика я стала кем-то вроде бесплатного психотерапевта, удобным платком, которым можно утереть слезы, когда изнутри снедает тоска. И сложившийся вывод не был необоснованным, а подтверждался одной важной для меня деталью — никто из этих персонажей не удосужился поинтересоваться, как я себя чувствую и что хранится у меня на душе. Нет, не то, чтобы я желала того или отсутствие интереса вызывало во мне обиду… Неразумно требовать от персонажей подобного особого отношения к игроку. Но все же это было важным маркером для меня — ни для кого в этом мире я как личность не интересна, — а потому я не могла поверить, что мои высказывания как-то особенно удивляли или поражали кого-либо. Нельзя отнестись к доводам человека серьезно, если ты видишь перед собой не личность, а просто функцию; если хранишь в себе предубеждение о том, что рабы невежественны и не достойны того, чтобы ты относился к ним как к равным. В своем мире я столь же презрительно относилась к неудачникам, беднякам, мигрантам и маргиналам. Какие бы умные высказывания они ни озвучили, ни одно не вызвало бы во мне мысли вроде: «О, как же этот человек глубоко мыслит. Его слова поразили меня до глубины души». Скорее я бы обратила внимание на неопрятный внешний вид, жалкий взгляд, запах изо рта и раздражающий акцент, который бы автоматически сделал собеседника в моих глазах в разы глупее меня. — Мне нужно восстановить честь рода, — Доминик снова проговорил эти слова. — Мой отец совершил страшное преступление и был за это наказан. Император проявил великодушие, раз сохранил мне жизнь. Он дал мне шанс доказать, что род Тороса еще способен служить империи. У Доминика была цель в жизни, при озвучивании которой его взгляд становился решительнее, а голос обретал недостающую твердость. Эта цель наполняла его нынешнюю убогую жизнь смыслом и вдохновляла меня не забывать о своей. «Я вернусь, во что бы то ни стало. Нужно просто еще немного потерпеть. Игра испытывает меня на прочность» Я все больше размышляла о том, почему я вообще оказалась в этом мире, что означало прочитанное пророчество и почему вскрывается все больше фактов, которые переворачивают представление о «Лезвиях кошмаров». Должна ли я в этом разобраться? — Избранная Венеры? Я кивнула, а Доминик задумался. — Женщины, избранные Венерой, славятся своей красотой… Однако я мало что про них знаю. — Зачем Венера избирает кого-то? — Как и другие боги — чтобы избранные осуществляли их волю и претворяли в жизнь их могущество. — Как избранная должна осуществить волю богини? — Зависит от того, чего желает богиня. Но это не наше, простых смертных, дело. — Тогда что насчет богини Венеры? — я не унималась и продолжала задавать вопросы. — Что насчет нее? — Известны ли тебе интересные факты о ней? — Я слышал, что богиня Венера могла быть возлюбленной бога Солнца. «Венера — возлюбленная Солнца?» — Где можно узнать больше о богах? Однажды я заходила в императорскую библиотеку и пыталась прочесть несколько книжек, однако поиск нужной информации оказался в разы сложнее, чем я могла себе представить. Чтобы узнать хоть часть необходимого, нужно заложить минимум несколько дней. Однако у простой рабыни нет ни свободного доступа к книгам, ни драгоценного времени — что ни день, то дела и гора новой работы. Пока все решишь и пройдешь тысячи километров по запретному городу — все желание исследовать мир отпадет. Потому до сих пор искры интереса погасали столь же быстро, как вспыхивали. — Это зависит от того, какую информацию тебе интересно получить. Сколько времени прошло с тех пор, как тебя обратили в рабство? — спросил Доминик. — Точно не знаю… Думаю, где-то три года. — Тогда ты еще под покровительством Плутона. В таком случае лучше узнавать информацию через посредника, который подключается конкретно к твоему божественному эгрегору. — Что?..

***

«Если избранная Венеры — Элеанор, то она та самая из пророчества… Тогда, может, в пророчестве кроется секрет успешного прохождения игры?» Моя досада от того, что я была лишена удовольствия вбить в поисковой строке свои вопросы и получить моментальный исчерпывающий ответ, все возрастала и уже распирала изнутри. А ночные размышления ни к чему толком не приводили. Как будто я в сотый раз доставала старую, грязную жеванную жвачку. — Видимо, Шут был прав — я и правда не шибко умна…. В сложных условиях я быстро оказывалась в тупике. Если ответ не очевиден, не стоит прямо передо мной, повесив на себя опознавательную табличку, — я не могу его найти. Уснуть не получалось из-за сомнений — правильным ли решением было вмешиваться в судьбу персонажа? Вдруг все мои действия исказят игровой сюжет, что приведет к ужасным последствиям для меня? Я захотела спасти Лорен, я заинтересовалась судьбой семейства Тороса, я пытаюсь понять мотивы Шута, а теперь и вовсе лезу в трактовку неких древних пророчеств. И все как будто изначально кричит мне: «Это будет безуспешно!» Чуть что выскакивают системные предупреждения. «И зачем я вообще лезу в чужие дела… У персонажей есть свое, как его там, предназначение. Роль, которую они исполняют в игровом сюжете» Я вроде проявляю своеволие, однако тут же меня сковывают опасения. Я узнаю новую информацию, но та лишь сильнее запутывает. Все усложняется, прежде всего, в психоэмоциональном плане. Самое тяжелое — я чувствую бессмысленность происходящего. Я ведь не часть этой истории. Зачем мне быть здесь? В чем, черт возьми, смысл? «Итак, что я знаю на данный момент? Есть пророчество Луны, и в нем было что-то про погибель императорского рода. Есть Шут, который всем этим, видимо, интересуется. Этот черт и в оригинальной истории пытался убить Озета? Тогда, получается, сейчас он как раз ищет способ, как это сделать? А если Озет — это проклятый наследник, то Шут пытается предотвратить гибель императорского рода?» — О-о-о-о-ох! — застонала я и заерзала на кровати. — Черин. Жужжание тревог прервали стальные нотки знакомого голоса человека, являющегося полной противоположностью моего нового приятеля. Если голос Доминика звучал как успокаивающая флейта, играющая в наушниках перед сном, то голос Шута — это тревожная игра на виолончели, раздающаяся в фильме все громче и громче, нагнетающая атмосферу во время блуждания героини в туманном ночном лесу. Я разглядела в сгущающемся мраке знакомый силуэт. — Что ты здесь… Как ты… Дверь оказалась приоткрыта, однако я не услышала, когда он вошел. Сколько он здесь стоял? Заметила бы это я, если бы он не подал голос? А что, если он часто проникает в мою спальню и наблюдает за мной? От последней мысли мне стало жутко. С Шутом я не чувствовала себя в безопасности. Нет, даже не так… За его спиной всегда можно было укрыться, на него всегда можно было сбросить груз ответственности и быть в полной уверенности — он решит проблему. Но только в том случае, если ты идешь с ним в одну сторону, если ты винтик в его слаженном механизме, часть его плана. Но он не давал и шанса довериться ему. Свои мотивы держал в секрете, редко делился своими мыслями, а если и делился — часто обманывал. — Черин, — Шут вновь повторил мое имя. У меня уже выработался рефлекс — вздрагивать всякий раз, когда он обращается ко мне. Вздрагивать и подчиняться. Я поднялась с кровати и отошла на другой угол комнаты. — Знаю, ты якшаешься с государственным изменником, — не объяснился, не поздоровался. Никаких манер. «Откуда он это знает?» Я сглотнула и ответила: — Ты о тех изменниках, которых сам подставил? И опустила взгляд. Не хватило сил дерзить и смотреть на него прямо. — Лорда Тороса… Его обвинили с твоей подачи. — Герцог собирался совершить государственный переворот. Он поступил опрометчиво, за что и поплатился жизнью. Во мне постоянно возникала убежденность, что у Шута нет периодов неуверенности в себе, периодов сомнений и отчаяния. Кажется, будто он из тех людей, у которых все под контролем, а если что-то выбивается из плана — он это безжалостно уничтожает. — Выйди из моей спальни, — попросила я. — Пожалуйста… — пришлось смягчится из-за опасения, что мои слова могут разозлить. — Сейчас поздно. — Ну же, Черин, это негостеприимно с твоей стороны. Вместо того, чтобы исполнить мою просьбу, Шут сел на стул, положил ногу на ногу и зажег свечу, стоящую на комоде. Слабый свет проявил в темноте белую маску, и мне показалось, словно та выразила оскал. — Продолжай общаться с щенком Тороса. Однако… — он кивнул в сторону кровати. Я исполнила его молчаливое требование и села обратно. Старое основание жалобно скрипнуло под моим весом. — Не позволяй ему переходить черту. — Не понимаю, о чем речь… — О, Черин, как же тебе нравится водить опасную дружбу. Сначала со своей госпожой, теперь — с государственным изменником. Неужели ты не знаешь, сколько людей теряло жизни из-за подобных связей? Мне не нравился его тон. Как будто поучительный. — Если размышлять в таком ключе, самая опасная связь у меня — с тобой. Я кинула робкий взгляд исподлобья, но тут же его опустила, а затем прикусила губу и начала оправдываться: — С ним я просто иногда беседую. Ничего более. — Ему от связи с рабыней ничего не будет, а вот ты можешь пострадать. Рекомендую тебе задуматься об этом. — Ты же явился сюда посреди ночи не ради предупреждений, верно? — Ты права, не ради этого. Хочу спросить, не задумала ли ты чего? — Что я могла задумать… — я нервно улыбнулась. — С чего ты взял? — Да так, просто интуиция подсказывает, — он хмыкнул в ответ. — Черин, — затем резко встал и начал надвигаться на меня. Я отползла к стене и притянула одеяло к груди, вцепившись в него пальцами, как за спасительную нить. Шут запихнул мне что-то в рот. Первое, о чем я подумала — он решил меня отравить. Я попыталась это выплюнуть, но Шут сжал мою челюсть и произнес: — Жуй. Я медленно разгрызла нечто круглое и почувствовала знакомый вкус, по которому успела соскучиться. — М! Наконец, он отпустил меня, и я произнесла: — Фисташки! Шут вытащил из-за пазухи мешок и кинул его рядом со мной. — Хорошо, если ты говоришь правду, — судя по ответу, Шут мне не поверил. «Неужели он догадался о нашем плане? Но как? Мы с ним не пересекались несколько дней» — А иначе… — он ткнул меня в лоб. — Как бы тебе не пожалеть о последствиях. Я напряженно смолкла, не находясь с ответом. Впрочем, Шут его и не ждал. Он тут же выпрямился и похлопал меня по голове. — Ах, постой, — я вспомнила кое-что важное. — Это правда, что от контакта с женским телом, воды Нептуна утрачивают божественную силу? — Да. Не хватало его дополнения: «И что с того?» — Почему ты… Пошел на это? После того, как я обо всем узнала, этот вопрос начал мучить меня. — Купель и пророчество… Ты используешь священные реликвии, чтобы их… сломать? Шут не стал бы идти на преступление просто из-за беспокойства обо мне. В любом его действии были скрытые намерения. — Ха… — он снова ничего не ответил, но по его вздоху я догадалась, что попала в точку и приятно его этим удивила. — Если это так, то могу ли я помочь тебе в этом? Он склонил голову набок. — Мне нужно кое-что узнать от шаманов, поклоняющихся Плутону. Я могу помочь тебе раздобыть священную реликвию Плутона, а взамен ты поможешь мне отправиться в северо-восточные земли. — Черин, — он обратился ко мне тише, — а не боишься ли ты кары богов? — Нет, не боюсь, — спокойно ответила я. — Мне все равно. — Хм… И что же вызывало у тебя столь бурное любопытство? — У каждого должны быть свои секреты, — ответила я и улыбнулась. — Ну так что, согласен?