Часть 8 Новый рассвет

Воздух в агонизирующем сердце Империума был густым и тяжёлым — удушливой смесью каменной пыли, озона от бесчисленных энергетических разрядов и предсмертного хрипа гибнущих машин. Сора и Зейн, прижавшись спинами к груде дымящихся обломков, пытались отдышаться, хватая ртом горячий, едкий воздух. Под ногами противно хрустели осколки некогда полированного, величественного мрамора и искорёженная, покрытая копотью арматура, которая всё ещё слабо мерцала остаточным напряжением. Сквозь огромную, зияющую пробоину в стене открывался вид на саму суть апокалипсиса: над руинами тронного зала, где кипела решающая, отчаянная битва, клубились и переливались неестественными, ядовитыми цветами сгустки искажённой, сошедшей с ума реальности, а земля под ногами содрогалась в глубоких, болезненных конвульсиях, словно раненый великан в предсмертной агонии. — Она не отступит, — тихо, почти монотонно констатировал Зейн, не отрывая взгляда от бегущих строк данных на дисплее своего шлема. Его голос, как всегда, был спокоен и лишён эмоций, но в нём, если прислушаться, звенела тончайшая, едва уловимая струна стальной, сдерживаемой тревоги. — Её психоэмоциональный профиль демонстрирует полное, абсолютное отсутствие эмпатии и предельную, нечеловеческую фокусировку на единственной, финальной цели. Цель — Т/и. Всё остальное — собственная жизнь, остатки империи, судьба этих миров — для неё более не существует. — Мы не дадим ей это сделать, — Сора сжала кулаки с такой силой, что побелели костяшки, и вокруг её пальцев, повинуясь её воле, вспыхнули и заплясали в воздухе ярко-розовые искорки силы её стихии — той самой силы, что говорила с самой сокровенной сутью вещей, заставляя металл течь, а механизмы — подчиняться. — Ллойд и остальные держат оборону, но они на пределе. Им нужна поддержка. Нужен план, а не просто яростный, но бессмысленный натиск... В эпицентре этого вселенского хаоса, в огромном, полуразрушенном тронном зале, Ллойд, Ния и Арин сражались в отчаянном, изматывающем танце, пытаясь прикрыть собой Т/и от бешеных атак обезумевшей Императрицы. Зелёная, пульсирующая энергия ниндзя, стремительные водяные копья Нии и неистовые, хоть и не всегда точные, вихри Арина образовывали живую, дышащую стену между принцессой и её матерью. Но взгляд Т/и был устремлён не на них, не на эту отчаянную схватку. Он был прикован к фигуре Беатрикс. И в её глазах горело не пламя ярости, не жажда власти, не гнев побеждённой правительницы. Там пылало нечто куда более страшное — абсолютное, леденящее душу безумие холодного, математически выверенного расчёта, доведённого до своей крайней, финальной точки. Императрица больше не желала трона, не жаждала власти над мирами, не мечтала о величии. Вся её вселенная, всё её существо сжалось, спрессовалось до одной-единственной, патологической, всепоглощающей цели: уничтожить своё же самое совершенное и самое неудачное творение. Уничтожить Т/и — живое, дышащее, чувствующее напоминание о собственном моральном падении, о той невыразимой, чудовищной цене, которую её душа (если у неё вообще когда-либо была душа) заплатила за величие, оказавшееся в итоге лишь призрачным, никчёмным миражом. И в этой звенящей тишине, наступившей на одно короткое, вырванное из реальности мгновение между оглушительными ударами, Т/и с ужасающей, нечеловеческой ясностью осознала: сражаться ей предстоит не с Императрицей Беатрикс. Ей предстоит сразиться с самой Тенью. С самым тёмным, самым искажённым, самым болезненным эхом своего собственного, выстраданного прошлого, которое явилось сюда, в это гибнущее царство, с единственной, неотвратимой целью — поглотить её будущее, стереть его в порошок, чтобы ничто, никогда и никому не напоминало о том, чем она могла бы стать. И в этот миг предельной, почти нечеловеческой ясности из самой глубины памяти, сквозь многолетнюю толщу дисциплины, боли и одиночества, всплыл образ. Маленькая девочка в огромном, ледяном, бесконечном зале, сжимающая в руках неумело, дрожащей рукой нарисованную картинку. Она бежала по бесконечному коридору, убегая от вездесущей стражи и строгих учителей. Тело её ныло с новой, непривычной силой — память о пощёчинах и ударах тростью, которые были для неё единственной «материнской лаской». А потом — другой голос, уже позже, срывающийся от горькой обиды и детского непонимания: «Мама... ты ужасна. Ты сама виновата в том, что твоё королевство... что Империум сейчас гибнет и рушится на глазах! Зачем? Зачем ты убила прошлого императора, своего отца? Зачем ты всё это начала? Зачем ты такая?» Эта детская, выстраданная, наболевшая правда, вырвавшаяся наружу в самый неподходящий момент, подействовала на Беатрикс сильнее любого магического, энергетического удара. Её идеально отточенная, бесстрастная маска впервые дала глубокую, уродливую трещину, обнажив под собой гримасу первобытной, оскорблённой, всепоглощающей ярости. — Глупая, неблагодарная, никчёмная девчонка! — её голос, обычно бархатный, властный и не терпящий возражений, взорвался сиплым, животным, нечеловеческим рёвом. — Не смей, слышишь, не смей так называть свою Императрицу! Она метнулась вперёд не как прославленный воин, не как опытный полководец, а как раненый, затравленный зверь, забыв обо всём на свете, кроме одного — добраться до источника своей боли. Забыв об оружии, о тактике, об осторожности. Только собственные руки, заряженные сокрушительной, нечеловеческой силой, сжатые в кулаки, готовые разорвать, уничтожить. Началась отчаянная, абсолютно неравная схватка. Т/и, действуя на чистых инстинктах, годами вбитых в неё безжалостными тренировками с Лордом Расом, уворачивалась от сокрушительных, слепых ударов, которые оставляли в каменном полу и стенах глубокие, дымящиеся вмятины. Она использовала груды обломков как временные укрытия, пыталась найти хоть какую-то слабость, хоть малейшую брешь в этой неудержимой, разрушительной мощи. Но Беатрикс была не просто сильна. Она была отчаянна. А отчаяние, помноженное на безумие, делает противника практически непобедимым. И в один страшный момент, когда Т/и, собравшись с духом, попыталась перейти в контратаку, мать, словно предугадав каждое её движение, нанесла короткий, стремительный, неотразимо мощный тычок раскрытой ладонью прямо в грудь. Удар был сокрушительным, всесокрушающим. Т/и отлетела назад, как лёгкая пушинка, и с глухим, тошнотворным стуком врезалась спиной в треснувшую, готовую рухнуть колонну. Мир на мгновение погрузился в ослепительную боль и звенящий, невыносимый гул в ушах. Она, пошатываясь, чувствуя, как подкашиваются ноги, попыталась подняться, опираясь на холодный, шершавый камень, но следующий удар — хлесткий, как бич, энергетический хлыст — сбил её с ног, пригвоздив к ледяному, покрытому трещинами полу. Едкая, горькая пыль въедалась в горло, в лёгкие. Она с трудом повернула голову и увидела своих друзей. Ллойд, отбивающийся сразу от трёх боевых дронов, с трудом сдерживающий их натиск. Нию, пытающуюся водяной стеной сдержать лавину обломков, чтобы те не погребли под собой Арина, который, обессиленный, едва держался на ногах. Они страдали. Сражались за неё, не жалея себя. А она лежала здесь, разбитая, беспомощная, бесполезная. Мысль, острая и ясная, как удар молнии, пронзила её затуманенное болью сознание: она не может, не имеет права позволить им пережить ту же боль, ту же ледяную пустоту и вселенское предательство, которые терзали её всю её несчастную жизнь. Даже если ради этого придётся принять последний, смертельный удар на себя. Даже если цена — её собственная, только-только обретшая смысл жизнь. Эта мысль, это решение дали ей нечеловеческую, запредельную силу. С гневным, полным боли, отчаяния и абсолютной, непоколебимой решимости криком, Т/и вскочила на ноги, отбросив энергетическую плеть. В её глазах, на самом дне, вспыхнуло незнакомое ей самой, пугающее, золотисто-багровое сияние — последний отблеск силы Первородного, которую она вернула, но крупица которой, видимо, навсегда осталась с ней. Она не просто направилась на мать — она ринулась, оставляя за собой смутный, мерцающий шлейф чистой, необузданной энергии. Её кулаки, сжатые с такой силой, что побелели костяшки, вспыхнули диким, неконтролируемым пламенем. Удары сыпались градом, неистовые, неотразимые, один за другим. Беатрикс, уверенная в своём абсолютном превосходстве, впервые за всю эту чудовищную битву отшатнулась, с видимым, невероятным усилием блокируя эту лавину ярости. На её безупречном, парадном мундире остались первые, глубокие, опалённые следы. — Узнаю почерк... — прошипела Императрица, и её глаза, и без того узкие, сузились до опасных, змеиных щёлочек. — Думаешь, использовать против меня ту самую силу, которую в тебя, как в пустой сосуд, вложил мой же верный, но глупый пёс, Рас? Остроумно. Но вспомни, кем бы ты была без меня! Я дала тебе жизнь! Я дала тебе цель! Я дала тебе эту силу! Я создала тебя, неблагодарное, никчёмное ничтожество! Т/и, тяжело, прерывисто дыша, выпрямилась. Энергия вокруг неё всё ещё пульсировала, но уже слабее. — Но тогда ответь мне, мать... — голос её, хоть и срывался, звучал твёрдо. — Как так получилось, что под опекой, под воспитанием совсем других людей — этих «посторонних», как ты их называешь — я узнала, что в этом мире существуют дружба, преданность, самопожертвование, что есть то, ради чего стоит умереть и при этом не бояться остаться одной? А ты... ты сейчас стоишь здесь, в руинах всего, что с таким трудом строила, и сражаешься в полном, абсолютном, оглушительном одиночестве. Где твои верные, прославленные слуги? Где твой гениальный стратег, Лорд Рас? Где твоя хвалёная армия? Тебя бросили все. Потому что ты давала не жизнь, а рабство. Не цель, а клетку. — Она сделала шаг вперёд, и в этом шаге была вся её сила. — Я не хочу такой судьбы. Я выбираю другое. Этот удар по самолюбию, по самой сути её безумной идеологии, добил Беатрикс сильнее любого энергетического заряда. С рычанием, в котором уже не осталось ничего человеческого, она вновь бросилась в атаку, слепая, безрассудная, опасная. Но на этот раз между ней и Т/и, как зелёная молния, встал Ллойд. Он материализовался буквально из ниоткуда, перехватив её сокрушительный удар своим энергетическим мечом. Клинки сошлись с оглушительным, леденящим душу визгом, осыпав всё вокруг снопами ослепительных искр. — Ты не тронешь её! — сквозь зубы, с нечеловеческим усилием, проговорил ниндзя. Этого короткого мига хватило. Зейн, мгновенно вычислив траекторию, выпустил шквал ледяных снарядов, сковывающих движения, а Ния, объединив остатки сил с Арином, создала мощный водяной смерч, который отбросил императрицу назад, заставив её потерять равновесие и пошатнуться. Пока герои отвлекали на себя её внимание, Т/и, чуя не умом, а израненным, но всё ещё живым сердцем, рванулась не в бой, а в сторону от главной схватки. Её взгляд упал на огромную груду обломков от рухнувшей части потолка. И оттуда, сквозь треск догорающего огня и оглушительный грохот, доносился слабый, надрывный детский плач. Не раздумывая ни секунды, она подлетела к завалу. Двое детей, мальчик и девочка в перепачканной, порванной имперской униформе, прижимались друг к другу, зажатые тяжёлой, многотонной плитой. В глазах Т/и, когда она посмотрела на них, не было ни тени безумия, ни капли ярости, что обуревали её мать. Только чистая, абсолютная, не знающая преград решимость. Она уперлась руками в холодный, шершавый камень, чувствуя, как по жилам, по каждой клеточке измученного тела разливается остаточное, тёплое, успокаивающее тепло силы Дракона. С тихим, натужным рыком, исходившим из самой глубины её существа, она, собрав остатки сил, приподняла многотонную конструкцию, будто та была невесомым листом бумаги. — Быстро! — выдохнула она, указывая им головой на тёмный зев аварийного тоннеля. — Бегите туда! Там безопасно! Живо! Дети, рыдая от неожиданного, запредельного облегчения и счастья, кивнули и, спотыкаясь, бросились прочь, в спасительную темноту. Именно этот момент, этот единственный, чистый акт милосердия, который сама Императрица с детства считала смертельным, непростительным изъяном, и увидела Беатрикс, с трудом отбив очередную, ослабевшую атаку. Как она, наследница её холодной крови, её ледяной, безжалостной логики, может проявлять эту гнусную, отвратительную слабость к этому ничтожному быдлу, к этим расходным материалам Империума, которых она сама всегда презирала и считала лишь пушечным мясом? Эта мысль, это несоответствие стало последней, финальной каплей, переполнившей чашу её безумия. — ТЫ... — голос Беатрикс гремел, перекрывая все звуки бушующей битвы, заполняя собой каждую щель в этом разрушенном зале. Она подняла руку, и сложные, пульсирующие узоры на её боевых перчатках вспыхнули ослепительно-алым. Силовое поле чудовищной, невообразимой мощности, материализовавшись из ниоткуда, с силой прихлопнуло Т/и к земле, прижав её, как муху к стеклу. Воздух с хрипом вырвался из её лёгких, в глазах потемнело. А над ней, на потрескавшейся, дымящейся платформе, с мерзким, леденящим душу шипением и скрежетом, поднялось из недр главное орудие — гигантская, многоствольная пушка, питавшаяся напрямую от трёх средоточий, пульсирующих в её сердцевине. Его холодное, бездушное, огромное дуло медленно, неотвратимо нацелилось прямо на распростёртую, беспомощную девушку. — Прощай, моё самое неудачное чудовище, — произнесла Беатрикс с ледяным, почти торжествующим, абсолютным спокойствием. Её палец на виртуальном спуске уже начал своё неотвратимое движение. — НЕТ! — крик, вырвавшийся из самой глубины души Соры, был наполнен такой отчаянной, чистой, всепоглощающей силой, что пространство вокруг неё дрогнуло, а воздух заискрился, наэлектризовался до предела. Она, забыв про страх, про все уроки осторожности и самосохранения, изо всех сил, не думая, не анализируя, протянула руку не к Беатрикс, а к самой пушке. И силой одной лишь мысли — яростного, неукротимого, всесокрушающего желания защитить подругу — она не разрушила её, нет. Она… разобрала её. Используя свою уникальную, ни на что не похожую силу стихии Технологии. Словно это был не грозный, смертоносный артефакт, а сложная, но до боли знакомая, понятная ей игрушка из детства. Болты, один за другим, с противным скрежетом открутились сами собой. Тяжёлые бронепанели бесшумно отслоились и попадали на пол. Энергетические контуры, ярко вспыхнув напоследок, один за другим погасли, обесточенные. Два силовых кристалла-Средоточия, лишённые удерживающего узла, с глухим, почти обиженным стуком выпали из гнёзд и покатились по каменному полу. А искусственный кристалл-концентратор, что находился в самом сердце орудия, просто рассыпался в мелкую, безвредную, сверкающую пыль. — Сора! Ты… ты сделала это! — заликовал Арин, и его измождённое, покрытое копотью и потом лицо озарилось счастливой, невероятной улыбкой. — Ты настоящий гений! Самый настоящий! — Вам… вам, жалким отбросам, никогда не остановить то, что уже началось… — начала было Беатрикс, пытаясь собрать остатки былого величия, но её торжественная, заготовленная речь была грубо прервана. Арин, собрав последние, казалось бы, уже исчерпанные силы, рванулся вперёд, превратившись на мгновение в живой, стремительный вихрь, а Т/и, вырвавшись из-под остатков ослабевшего силового поля, выпустила последний, прощальный, но от того не менее мощный сгусток доставшейся ей по наследству божественной силы. Их удары, объединившись, слились в один, сокрушительный поток, отбросивший Императрицу назад, прямо в самую большую, пульсирующую, готовую поглотить всё живое, трещину. — ЭТО ЗА ВСЕХ, КОГО ТЫ ОТНЯЛА! ЗА НАШИХ ДРУЗЕЙ, КОТОРЫХ МЫ, БЫТЬ МОЖЕТ, НИКОГДА НЕ УВИДИМ! — закричал Арин, и в его голосе звенели слёзы. Разлом, будто живое, голодное существо, с жадным, чавкающим звуком поглотил её фигуру, растворив в своей бездонной, багровой пустоте. На одно короткое, бесконечное мгновение воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Но она была обманчива, как затишье перед бурей. Лишённые контроля и воли Императрицы, остальные, более мелкие разломы, не исчезли, не закрылись. Они, наоборот, стали расти с пугающей, неконтролируемой скоростью, сливаясь на глазах в единый, разрушительный, всепоглощающий шторм. Пол под ногами бешено дрожал, стены плавились и перестраивались в немыслимые, чудовищные формы, сама ткань реальности кричала, стонала от невыносимой боли. Конец, финал, был близок как никогда. На борту корабля ниндзя, который отчаянно, на пределе возможностей, пробивался сквозь бешеную турбулентность искажённого пространства к эпицентру на Перекрёстке, царила атмосфера управляемой, но от этого не менее напряжённой паники. Датчики зашкаливали, стрелки приборов плясали бешеный танец. — Нестабильность нарастает в геометрической прогрессии! — кричал Ллойд, вцепившись в бешено рвущийся из рук штурвал, его мускулы были напряжены до предела. — Из данных, которые передаёт Зейн, следует — чтобы стабилизировать все разломы разом, нужны все три Первородных Средоточия, собранные в одной точке! Третье, наше, осталось в Монастыре! Мы никогда не успеем долететь туда и вернуться обратно! Времени просто НЕТ! Физически нет! — Ллойд... — тихий, но невероятно твёрдый, спокойный голос заставил его резко обернуться. Т/и, бледная как мел, как сама смерть, с едва тлеющим, угасающим золотым отсветом в глубине глаз, медленно подошла к нему, почти не касаясь ногами палубы. — Я могу стать третьим. — Она говорила тихо, но каждое слово звучало с невероятной, пугающей отчётливостью. — Во мне ещё теплится его искра, самая малая часть... я чувствую её. Она слабая, но она есть. Я могу разжечь её, направить прямо в эпицентр, стать живым проводником, каналом, соединяющим эти три источника... Но я... я не знаю, что будет со мной потом. Возможно, я... — НЕТ! — Ллойд перебил её так резко, так отчаянно, что все, кто был на мостике, вздрогнули. Это был крик не стратега, не лидера, хладнокровно взвешивающего все риски. Это был крик человека, простого человека, который уже больше не мог, не имел права терять. — Мы не будем жертвовать тобой! Ни за что! Мы найдём другой путь, слышишь? Мы всегда, всегда его находили! — Его не существует, — с леденящей душу, безжалостной машинной точностью констатировал голос Зейна, звучавший из динамиков. Его многочисленные дроны передавали данные в реальном времени. — Коллапс пространственно-энергетического континуума достигнет точки невозврата через сорок семь секунд. Это не предположение. Это математическая, абсолютная данность. И в этот самый миг, когда всеобщее отчаяние стало почти осязаемым, физически давящим на плечи, а вокруг, за иллюминаторами, открывались всё новые, зияющие трещины, пожирающие пространство, и ниндзя отчаянно помогали перепуганным жителям Перекрёстка эвакуироваться — послышался звук знакомого, надрывно работающего двигателя. Рядом с их кораблём, лихо заложив вираж, остановилась видавшая виды, но надёжная машина Зейна, та самая, что оставалась в Монастыре. Из неё, тяжело дыша, запыхавшийся, в своей неизменной, теперь уже изрядно помятой и перепачканной куртке, но с сияющими от возбуждения и гордости глазами, вылез... Альфонсо Фрохики. В его руках, бережно, словно величайшую драгоценность, завёрнутый в походный, вытертый бархат, пульсировал тёплым, успокаивающим, живым светом третий, недостающий артефакт. — Дядюшка?! — ахнули, не веря своим глазам, хором Сора и Арин. — Я, кажется, как всегда, вовремя? — старый друг, ничуть не смущаясь, отряхнул пыль с плеча с таким видом, будто всего лишь выполнил небольшое, рутинное поручение. — Привет всем, герои. Доставка из Монастыря, так сказать, по первому требованию. Там, кстати, тоже веселье нешуточное творилось, пока я пробирался, но мы, сами видите, справились. Кое-как. — Ты вовремя, Альфонсо! Ты просто не представляешь, насколько! — Ллойд, не в силах больше сдерживать эмоции, подскочил к нему и с чувством хлопнул по спине так, что тот едва не закашлялся. — Ты — провидец! Самый лучший помощник и самый надёжный, самый верный друг во всей истории всех миров! Теперь, когда в их руках, наконец, оказались все три заветных артефакта, они столкнулись с новой, совершенно неожиданной проблемой. Что, чёрт возьми, с ними теперь делать? Как их активировать? Где та самая «красная кнопка»? — Может, просто сложить их вместе, как гигантский пазл? — неуверенно предположила Ния, с сомнением крутя в руках своё Средоточие. — Почему, ну почему к таким важным, судьбоносным штукам никогда, НИКОГДА не прилагается хоть какая-то, самая элементарная инструкция по применению?! — в отчаянии, готовый рвать на себе последние волосы, воскликнул Арин. — Всё, что связано с силой Первородных и столь древними артефактами, к сожалению, поразительно... неконкретно, аллегорично и туманно, — вздохнул Зейн, тщательно сканируя артефакты всеми доступными датчиками. — Это не механические устройства, не батарейки и не переключатели. Это, скорее, древние символы. Ключи к чему-то большему. И тут на Сору, в самую последнюю секунду, когда, казалось, надежды уже не осталось, снизошло озарение. Она посмотрела на Т/и, на то едва заметное, призрачное золотистое свечение, которое то появлялось, то снова гасло под её истончившейся, прозрачной кожей на руках. — Т/и... — начала она медленно, выстраивая логическую цепочку прямо на ходу. — Первородный... он говорил с тобой, когда ты была там, внизу. Часть его силы, самая малая, но всё же часть, осталась в тебе. Эта связь, пусть сейчас она тонкая, как паутинка, ещё существует. Эти Средоточия... я думаю, это не батарейки и не кнопки, которые нужно нажимать. Это ключи. А ты... ты сейчас — единственный живой замок во всей вселенной. Последний, самый важный мост, соединяющий его ушедшую, но не исчезнувшую окончательно силу с нашей, реальной, гибнущей реальностью. Тебе нужно... позволить им открыть тебя. Стать проводником. Пропустить их через себя. На этот раз Ллойд не стал спорить. Он пристально посмотрел на Т/и и увидел в её глазах не страх, не отчаяние, а ту самую, до боли знакомую, ясную, холодную, как полярный лёд, решимость, что была в ней в самые страшные минуты битвы. Он медленно кивнул, шагнул к ней и на одно короткое, вырванное из реальности мгновение, крепко сжал её холодную, дрожащую руку в своей. — Просто... — его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Просто будь осторожна. Возвращайся. Ты слышишь? Обещай мне. — Обещаю, — прошептала она одними губами. Т/и взяла в свои ладони все три Средоточия сразу. В момент их прикосновения они отозвались — не ослепительным взрывом, не ударной волной, а глубокой, пронизывающей, резонансной вибрацией, которая прошла через всё её тело, каждую клеточку, каждую косточку, заставляя её зубы лязгать. Их ровное, спокойное свечение мгновенно синхронизировалось с тем мягким, золотистым сиянием, что теперь, разгораясь, исходило от неё самой. Она закрыла глаза, отринула последние остатки страха, боли, сомнений. Она позволила той крошечной, почти угасшей, но всё ещё тлеющей внутри искре вспыхнуть вновь, разгореться во всей своей оставшейся, прощальной мощи. Но направила её не наружу, на разрушение, а глубоко внутрь себя, в эти три холодных, безжизненных, казалось бы, камня. Она словно протягивала им нить, приглашая, зовя. Её ступни медленно, плавно оторвались от палубы. Три Средоточия поднялись вместе с ней, закружились вокруг в идеальном, ускоряющемся, безумном шторме. И тогда случилось нечто, не поддающееся описанию. Не взрыв. Не удар. А... тишина. Абсолютная, вселенская, первозданная тишина. На одно бесконечное мгновение всё замерло. А потом — ослепительная, но не обжигающая, а ласковая, тёплая вспышка чистого, белого, как первый снег, света. От неё, от Т/и, от центра этого немыслимого шторма, во все стороны, сквозь все миры и реальности, мгновенно прошла волна гармонизирующей, успокаивающей, живительной энергии. Это было похоже на один-единственный, идеально выверенный, совершенный аккорд, разрешающий все мыслимые и немыслимые диссонансы разом. Трещины в реальности, эти страшные, кровавые шрамы на лице миров, прямо на глазах, одна за другой, стали стремительно затягиваться, смыкаться без следа, как глубокие раны, которых коснулся чудодейственный, заживляющий луч. Когда ослепительный свет, наконец, угас, а последние, едва уловимые вибрации стихли, Т/и, бледная, почти прозрачная, но счастливо улыбающаяся, мягко, как пушинка, опустилась прямо в бережно подставленные руки Ллойда. — Что... что только что произошло? — прошептала она, и её голос был слабым, как дуновение ветерка, но при этом удивительно чистым, без малейшей примеси боли. — Ты, — ответил он так же тихо, прижимая её к себе, и в его зелёных, усталых глазах было нечто гораздо большее, чем просто благодарность или восхищение. Там было глубокое, безмолвное, абсолютное понимание. — Ты всё исправила. Ты спасла все миры. Ты... ты просто невероятная. А затем, будто сама вселенная, наконец-то пришедшая в себя, решила вознаградить их за этот немыслимый, нечеловеческий подвиг, случилось самое настоящее чудо. Из только что закрывшихся, затянувшихся разломов, словно из гостеприимно распахнутых настежь дверей, стали появляться, материализовываться фигуры. Сначала робко, неуверенно, а потом всё смелее и радостнее. Это были не только те несчастные жители Империума, что попали в эпицентр трещин в последние минуты. Это были и обитатели Перекрёстка, и те, кого нестабильность безжалостно забрала в самые первые, страшные минуты катастрофы. И среди них — маленький, перепуганный, дрожащий всем телом Райя, который, увидев целую и невредимую Вайлдфайер, с оглушительным, счастливым визгом бросился к ней и вцепился мёртвой хваткой в её волосы, боясь снова потерять, боясь, что это лишь сон. Кай перевернувшись упал прям на них. И наконец, из самой груди Т/и, уже совершенно ослабевшей, но всё ещё улыбающейся, выплыло последнее, самое тёплое, самое прощальное сияние. Оно, набрав силу, материализовалось высоко над всеми собравшимися в призрачный, полупрозрачный, но при этом невероятно величественный и детализированный образ Первородного Дракона. Он был огромен, прекрасен и абсолютно спокоен. Его мудрый, теперь навсегда лишённый страдания и боли взгляд медленно, с бесконечной любовью и благодарностью обвёл всех, кто стоял внизу — израненных, усталых, но счастливых ниндзя, плачущих от радости детей, простых воинов и обычных жителей, тех, кто выжил. «Благодарю вас... дети столь разных, столь непохожих миров, сумевшие объединиться одним сердцем... — прозвучал в умах каждого, кто был там, голос, полный тихой, вселенской радости и бесконечной, невыразимой благодарности. — Вы освободили сегодня не меня, старого и уставшего. Вы освободили само будущее от тяжёлых, ржавых оков жестокого прошлого. Живите долго и счастливо. Помните этот день. И всегда, всегда берегите ту хрупкую, драгоценную гармонию, которую вы отстояли ценой невероятных усилий». С этими прощальными словами дух Первородного и три Средоточия, навсегда исчерпавшие свою древнюю силу, медленно, величественно растворились в потоках мягкого, рассветного, живого света, наконец-то выполнив свою последнюю, великую, искупительную миссию. Через пару дней в Монастыре Кружитцу, наконец, воцарилась та непривычная, заслуженная и невероятно глубокая тишина, нарушаемая лишь беззаботным щебетом птиц да далёким, успокаивающим шумом горного водопада. Т/и, впервые за долгое время одетая не в боевую форму или парадные одежды, а в простую, мягкую тунику и удобные штаны, вышла во внутренний двор, щурясь от яркого, настоящего, живого солнечного света, которого, казалось, не видела целую вечность. К ней тут же, словно по неслышному сигналу, со всех ног сбежались все. — Ты наконец-то очнулась! — Сора, не в силах сдерживаться, первой бросилась к ней и обняла так крепко, будто боялась, что та снова рассыплется в пыль. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? Голова не кружится? Может, тебе нужно ещё полежать? — А я! Я испёк грандиозный, просто чудовищных размеров праздничный пирог! — важно, с видом заправского шеф-повара, объявил Арин, с гордостью вытирая муку с кончика носа. — С тройной, самой хрустящей корочкой, которую ты только можешь себе представить, с орехами и с той самой, любимой тобой, ягодной начинкой, рецепт которой я выведывал у торговца на Перекрёстке целый месяц! Это настоящий кулинарный шедевр, ты просто обязана оценить! — Да-да, конечно... Только... — Т/и, чувствуя себя немного неловко от такого всеобщего внимания, начала неловко, незаметно пятиться назад, к двери, из которой только что вышла. Но тут дверь за её спиной снова открылась, и из неё, словно специально выжидая этот момент, вышел Ллойд. Без лишних слов, без объяснений, он просто взял её за плечи и мягко, но решительно развернул обратно, задвинув в дверной проём, заслонив собой от остальных. — Это что такое, Мастер Ллойд! — возмутилась Сора, уперев руки в бока. — Мы, между прочим, тоже за неё переживали! Имеем право! — Впустите нас! — поддержал подругу Арин, пытаясь заглянуть через щель двери. Т/и оказалась прижата спиной к холодной, гладкой двери с одной стороны, а с другой — к Ллойду, который, удачно закрыв её от всех, наклонился к ней совсем близко. Она отчётливо чувствовала его тепло, его сбившееся, взволнованное дыхание на своей щеке. Она вся напряглась, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки, уши, даже шею. Неужели сейчас случится то самое, про что ей когда-то взахлёб рассказывала Сора, читая какой-то дурацкий, трогательный комикс с Перекрёстка? — Я так рад, что ты, наконец, в порядке, — выдохнул он, и в его голосе было столько эмоций, что у неё перехватило дыхание. Он устало, с огромным облегчением, опустил голову ей на плечо, просто положил, не делая больше никаких движений. И она сразу успокоилась. Напряжение схлынуло, оставив после себя лишь приятную, разливающуюся по телу теплоту. Она обняла его в ответ, чувствуя, как колотится его сердце. — Я в порядке, — прошептала она, и в её голосе уже не было ни страха, ни неловкости. — Ручки, ножки на месте... Голова, кажется, пока тоже ещё варит, — она попыталась пошутить, чтобы скрыть внезапно нахлынувшую нежность. Он поднял на неё взгляд. Только сейчас, в этом мягком, утреннем свете, она заметила эту смешную, едва уловимую разницу в их росте. Он, великий Зелёный ниндзя, казался сейчас просто растерянным, счастливым мальчишкой, который вот-вот предложит ей после уроков донести до дома портфель. И она, не в силах сдержаться, невольно рассмеялась — тихо, заливисто, счастливо. Он мгновенно покраснел до корней волос и, надувшись, отвернулся, пряча глаза. — Ещё и смеётся, — буркнул он с напускной обидой. — Значит, и правда, мозги точно на месте. — Эй! — она легонько, игриво, показала ему кулак, изображая угрозу, потом не выдержала и широко, открыто ухмыльнулась, а затем, резко нажав на ручку, распахнула дверь. Из-за неё, не ожидавшие такого подвоха, с громким «ой!» кубарем вывалились прямо на пол Сора и Арин, которые, судя по всему, подслушивали, прижавшись ушами к щёлке. — Думаю, пора уже и честь знать, — раздался довольный, насмешливый голос Кая, который наблюдал за всей этой сценой, прислонившись к стене. — Раз наша доблестная принцесса наконец-то пришла в более-менее божеское состояние, предлагаю устроить грандиозный пир! Пир действительно удался на славу. Ребята с аппетитом уплетали пироги Арина, шутили, смеялись, вспоминали самые курьёзные моменты своего опасного путешествия. Т/и сидела во главе стола, улыбалась, но временами её взгляд становился задумчивым, устремлённым куда-то вдаль. — О чём задумалась? — к ней, с любопытством заглядывая в глаза, подсела Ния. — Выкладывай. — О моей силе, — тихо, чтобы не привлекать внимания, ответила Т/и. — Она... она пропала. Совсем. И теперь я обычная. Просто человек. В комнате, несмотря на шум, эти слова услышали все. Воцарилась напряжённая, удивлённая тишина. Кай, в этот момент откусывавший огромный кусок пирога, поперхнулся и закашлялся. — Чего?! — выдохнул он, вытаращив глаза. — Совсем-совсем? Ни капельки не осталось? — Ну, Первородный, когда освободился, забрал обратно всю свою силу, — пожала плечами Т/и, чувствуя себя немного неловко под прицелом всеобщего внимания. — Логично, что у меня теперь её нет. Это была его сила, а не моя. Я была лишь... временным хранилищем. — Она помолчала, потом перевела взгляд на Зейна. — А что-нибудь стало известно о Расе? Вы обещали сообщить. Зейн отрицательно покачал головой, его механические глаза на мгновение затуманились, обрабатывая информацию. — Персиваль обещал связаться с нами, как только появятся хоть какие-то новости. Но пока — полная тишина. Его камера в темнице была найдена полностью разгромленной, — ниндзя льда сделал паузу. — Судя по характеру повреждений, он не был освобождён извне. Он... выбрался сам. Своими силами. И исчез, не оставив следов. Напряжение, только что спавшее, снова, пусть и слабо, но зазмеилось в воздухе. Рас на свободе. Бывший верный пёс Императрицы, обладающий огромной силой и знанием всех тайн Империума. Где он? Что замышляет? Будет ли мстить? Или, наоборот, затаится, выжидая свой час? — Что ж, — Ллойд, почувствовав это напряжение, поднял свою кружку с травяным чаем. — Будем надеяться, что Персиваль скоро выйдет на связь. А пока... пока мы здесь. Мы вместе. Мы живы. И это уже победа. — За нас! — подхватил тост Арин, поднимая свою кружку с соком. — За нас! — отозвались все остальные. Т/и снова посмотрела на Ллойда. Он поймал её взгляд и едва заметно, понимающе, улыбнулся. Напряжение, связанное с исчезновением Раса, никуда не делось. Оно осталось, тихое, затаившееся, как далёкая гроза на горизонте. Но сегодня, сейчас, был их день. День, когда они победили. День, когда они спасли миры. День, когда они обрели друг друга. Завтра наступит новый день. И он обязательно покажет им новую историю. Полную новых опасностей, новых встреч и новых, неразгаданных тайн. Но это будет завтра. А сегодня они просто были вместе. И этого было достаточно.