Часть 9 Тишина после бури

Следующие дни после Великой Битвы над Перекрёстком и окончательного падения Императрицы Беатрикс, которую так и не нашли среди обломков и разломов, текли в странном, обманчивом, зыбком спокойствии. Мир больше не трещал по швам под натиском искажённой реальности, не содрогался в конвульсиях миротрясений, не кричал голосами умирающих. Но шрамы — и на израненной земле, и в душах тех, кто сражался, — были ещё слишком свежи, слишком болезненны при малейшем прикосновении памяти. Т/и почти физически ощущала эту новую, непривычную тишину, наступившую после оглушительного рёва битвы. Она была парадоксальной — оглушительной в своей абсолютности. В ней слишком отчётливо, как удары собственного сердца, звучали невысказанные слова, нерешённые вопросы, терзающие изнутри, и навязчивые, бледные призраки тех, кого спасти так и не удалось. Тишина не приносила покоя — она обнажала всё то, что тонуло в грохоте сражений. Она вернулась к работе у мистера Фрохики с почти маниакальным, пугающим, механическим упорством. С рассвета, когда первые робкие лучи солнца лишь начинали золотить далёкие вершины гор, и до глубокой ночи, когда единственным источником света в хаотичном, вечно гудящем Перекрёстке становились тусклые фонари у её прилавка да редкие огоньки в окнах запоздалых гуляк, она работала. Разгружала тяжёлые ящики с товаром, вымеряла с аптекарской точностью расстояние между банками со специями и коробками с диковинками на идеально вылизанных полках, вела учёт в толстых, пыльных гроссбухах почерком, похожим на печатный шрифт — чётким, ровным, безликим. Эта наведённая, безупречная, почти агрессивная упорядоченность вокруг неё резко контрастировала с тем тихим, вязким хаосом, который царил в её собственной голове. Работа не требовала разговоров, не требовала мучительных объяснений или бесконечного анализа чувств. Она была простым, понятным, как дважды два, алгоритмом: получить товар, разобрать его, записать в книгу, продать, снова получить. Идеальное, безотказное лекарство от тех мыслей, которые, стоило ей только на секунду остановиться и перевести дух, накатывали на неё тяжёлой, тёмной, удушающей волной, угрожая захлестнуть с головой. Её пальцы, ещё помнившие жар и невероятную мощь силы Первородного Дракона, ту ослепительную вспышку, что спасла миры, теперь с почти болезненной, навязчивой аккуратностью пересчитывали медные и серебряные монеты, завязывали безупречные, симметричные банты на подарочных коробках для самых важных, капризных клиентов. Это было... безопасно. Предсказуемо. До тошноты обыденно. Здесь, в этом маленьком мире специй, тканей и безделушек, не надо было мучительно решать, кто она теперь — бывшая принцесса Империума, бывшее биологическое оружие, бывший сосуд для древней силы, или просто девушка, которая чудом обрела и так же внезапно, почти безболезненно, потеряла часть чего-то бесконечно большего, чем она сама. Здесь не надо было выбирать. Друзья сначала понимающе, с тактом, оставили её в покое, искренне думая, что ей нужно время, личное пространство, чтобы перевести дух и переварить всё произошедшее. Они и сами были измотаны до предела, и блаженная, долгожданная тишина Монастыря Кружитцу казалась им настоящим благословением. Но дни складывались в неделю, а «Т/и-машина», как в шутку, но с нарастающей, плохо скрываемой тревогой начал называть её Арин, только набирала обороты, словно пытаясь на бешеной скорости убежать от самой себя, от той пустоты, что образовалась внутри после исчезновения силы. Они пытались её мягко, ненавязчиво «вытянуть» из этого добровольного самозаточения. Сора зазывала посмотреть на новую, по её словам, «абсолютно гениальную, революционную» модификацию двигателя на «Даре Судьбы», обещая зрелище невероятных реактивных вспышек и столбов пламени. Арин — зазывал на дегустацию его очередного кулинарного «эксперимента во имя восстановления сил и морального духа всего ниндзя-сообщества», клятвенно обещая, что на этот раз пирог точно не подгорит и не взорвётся. Она отказывалась. Всегда вежливо, с той самой безупречной, отточенной за долгие годы при дворе улыбкой, которая на самом деле ничего не значила и за которой всегда что-то скрывала. — Спасибо, Арин, ты очень мил, но у меня сейчас скопилось очень много работы по учёту, Фрохики запустил документацию, пока меня не было. — Альфонсо сейчас часто помогает в Монастыре, сам знаешь, поэтому за прилавок теперь отвечаю в основном я, никак не могу отлучиться. — В другой раз обязательно, честно. Сегодня просто ну совершенно никак, прости. И вскоре, где-то к исходу второй недели, ребята начали замечать не только ледяную, пугающую отстранённость Т/и, но и странное, беспокойное, совершенно нехарактерное поведение их учителя. Ллойд, обычно собранный до последнего винтика, сфокусированный на каждой мелочи и требовательный до занудства на тренировках, стал заметно рассеян, его мысли явно витали где-то далеко. Он мог вдруг замереть посреди объяснения сложной техники баланса или нового удара, уставившись невидящим взглядом в одно из высоких, стрельчатых окон тренировочного зала, откуда открывался вид на далёкий, вечно гудящий Перекрёсток, и его взгляд терял всякую связь с настоящим, уходя в какие-то свои, неведомые ученикам дали. Он стал чаще, под самыми разными предлогами, удаляться в свои личные покои, оправдываясь «работой со старыми, древними свитками» или «необходимостью помедитировать для восстановления энергетического баланса». Но Сора, проходя однажды поздно вечером мимо его двери, отчётливо услышала не привычный, успокаивающий шелест перелистываемого пергамента, а долгое, тяжёлое, гнетущее молчание, прерываемое лишь нервными, мерными шагами из угла в угол по комнате. А потом она, уже специально, внимательно наблюдая за ним во время совместных обедов, подметила, как его взгляд, обычно оценивающий, строгий и по-учительски ясный, вдруг становится необыкновенно мягким, почти мечтательным и... откровенно тревожным, когда он думал, что никто из них не видит, и провожал взглядом ту самую узкую, извилистую тропинку, что ранним утром вела от ворот монастыря вниз, к Перекрёстку, к лавке Фрохики. — А ты заметил, — сказала как-то вечером Сора Арину, пока они вдвоём, как в старые добрые времена, самозабвенно ковырялись в недрах очередного сломанного генератора в корабельном ангаре, — что наш глубокоуважаемый и невероятно мудрый мастер Ллойд, когда уверен, что за ним никто не наблюдает, смотрит на дорогу к Перекрёстку с таким выражением, будто ожидает, что она вот-вот разверзнется у него прямо под ногами и поглотит что-то очень, ну просто невероятно для него важное? Арин, который в этот момент с наслаждением облизывал ложку, измазанную остатками очередной порции теста для печенья (экспериментального, с добавлением драконьей мяты), нахмурился, напрягая свои детективные способности. — Ты про Т/и, что ли? Ну, она теперь с нами, в смысле, не совсем с нами, но всё равно часть нашей странной семьи, мы все за неё переживаем, она столько всего пережила... Он как старший, как главный наставник, вот и чувствует, наверное, особую ответственность за неё... ну, как за нас... — Старший, — фыркнула Сора, с остервенением запуская паяльник в особо упрямый провод. — Ответственность... Он не просто «переживает», Арин. Ты бы видел его лицо. Он... я не знаю, как это точнее назвать. Он как мой вот этот любимый паяльник, когда я его случайно перегреваю на полную мощность: с виду вроде бы нормальный, просто греется чуть сильнее обычного, а внутри него, внутри, уже всё плавится, кипит и вот-вот, в любую секунду, выйдет из строя со страшным грохотом. Надо срочно проверить мою гипотезу. Экспериментальным путём. Идея для небольшого, но очень наглядного психологического эксперимента окончательно оформилась у неё во время очередной изнурительной, почти садистской, по её мнению, тренировки на баланс и выносливость. Они с Арином уже почти час стояли на вращающихся деревянных столбах разной высоты и диаметра, врытых в землю. Мышцы ног горели адским огнём, спина затекла в одном положении, сознание начинало приятно, обманчиво плыть от монотонного, выматывающего усилия. А Ллойд, как обычно, сидел в прохладной тени под навесом за грубым, некрашеным деревянным столом, медленно, с наслаждением потягивал свой вечный, терпкий травяной чай из глиняной кружки и... не сводил пристального, изучающего взгляда с песочных часов, неумолимо отсчитывающих минуты их страданий. Но для Соры было совершенно очевидно — его мысли витали где-то бесконечно далеко за пределами тренировочной площадки. Сора поймала затравленный, умоляющий взгляд Арина, который уже готов был просто рухнуть вниз от усталости, не дожидаясь команды. Пора. Час пробил. Время для решительных стратегических действий. — Арин, — громко, на всю тренировочную площадку, чтобы её голос точно долетел до ушей под навесом, начала она, театрально пошатнувшись и сделав вид, что отчаянно балансирует, пытаясь удержаться на столбе. — Ты слышал последние свежие новости? От нашего дорогого, незаменимого источника всех сплетен, дяди Фрохики? Он же такой неисправимый болтун, вечно всё знает первым и спешит поделиться. Арин моргнул, с трудом переводя расфокусированный взгляд с кончика собственного носа на подругу. Он ещё не до конца просек её хитрый манёвр. — Какие ещё такие новости? — простонал он, едва ворочая языком. — Про новые налоги на ввоз шестерёнок из Нижних Миров? Или про то, что цены на кристаллы опять взлетели? — Да ну, какие, к чёрту, шестерёнки! — Сора пренебрежительно отмахнулась свободной рукой, при этом картинно и очень преувеличенно, чисто по-актёрски, подмигнув Арину так, что это было видно даже с тридцати шагов, с того самого места, где сидел Ллойд. — Новости про Т/и, конечно! Про кого же ещё! Она же мне вчера обмолвилась, когда заходила к нам за маслом для своих дурацких фонарей. Её, оказывается, лично пригласили на то самое грандиозное, легендарное шоу «Возрождение Перекрёстка»! Восстановительный благотворительный гала-концерт, самый главный праздник года. И, кажется, не просто в качестве скучающего зрителя в первом ряду. Арин наконец-то, слава всем богам, просек её гениальную фишку. Его уставшее, измученное лицо вмиг озарилось озорным, игривым, понимающим светом. Он даже выпрямился на столбе, мгновенно обретя второе дыхание, словно и не было этого часа пытки. — О-о-о, да, точно! — воскликнул он с такой искренней, неподдельной, почти детской восторженностью, что сам едва не потерял равновесие и отчаянно замахал руками, восстанавливая баланс. — С тем... как его там... ну этим, знаменитым красавчиком-певцом! Лучшим тенором во всех Слившихся Мирах со времён самого Первого Слияния! Голос у него, говорят, чистый как горный, ледяной родник, а внешность — ну просто, вылитая, с обложки самого модного журнала! Девушки пищат, когда он просто мимо проходит! — Он выпалил это всё одной длинной скороговоркой, слегка переигрывая, но с полной, абсолютной творческой самоотдачей. — Да-да, точно, с ним, с этим тенором! — с энтузиазмом подхватила Сора, довольно скалясь, — Говорят, они уже почти весь вчерашний вечер репетировали вместе какой-то старый, забытый имперский дуэт. Очень романтический, конечно. И, по самым достоверным слухам из-за плотно закрытых дверей... голоса у них, представляешь, ну просто идеально, божественно сливаются. Полная, абсолютная, космическая гармония. Говорят, прямо мурашки по коже бегут табуном, когда слушаешь. Она сделала искусную, выверенную до секунды паузу, искоса, самым краешком глаза наблюдая за неподвижной фигурой под навесом. Ллойд внешне не пошевелился, не подал ни малейшего вида. Но его длинные, сильные пальцы, обхватывавшие горячую глиняную кружку, чуть заметно, но очень отчётливо для такого опытного наблюдателя, как Сора, сжали её сильнее, так что костяшки побелели, а по глазурованной поверхности побежали мелкие трещинки. — А ещё, — с самым довольным, прямо-таки кошачьим видом добавил Арин, окончательно входя в образ и напрочь забыв про свои горящие мышцы и усталость, — я от того же незаменимого Фрохики слышал совершенно достоверную информацию, что этот галантный певец после той самой репетиции подарил ей огромный, просто чудовищных размеров букет. И не каких-то там простых полевых ромашек, а настоящих, редчайших, тепличных цветов, выращенных специально для него в оранжереях Облачного Королевства. С ароматом, представляешь... лунного света, что ли? Говорят, они вместе, эта парочка, смотрятся просто невероятно мило, прямо идеальная открытка! Она — такая сдержанная, загадочная, таинственная, он — яркий, галантный, обходительный. Просто... ну просто идеальная, сказочная, как в детских книжках, пара! На слове «идеальная», которое Арин специально выделил голосом, в тихой, напоённой запахом нагретого на солнце дерева, пота и трав, мирной атмосфере тренировочной площадки раздался резкий, совершенно непроизвольный, и очень, очень красноречивый звук. Ллойд поперхнулся чаем. Глухой, сдавленный, абсолютно неконтролируемый кашель вырвался у него из груди, глиняная кружка с глухим, жалобным стуком грохнулась о столешницу, расплёскивая тёмно-коричневую, ароматную жидкость во все стороны. Он резко откинулся на спинку стула, инстинктивно закрывая рот ладонью, и его обычно бледное, аристократичное лицо покрылось неровными красными пятнами не столько от жары, сколько от внезапного, острого спазма, пронзившего горло. Это был их неоспоримый, кристально ясный сигнал. Прямое, стопроцентное попадание в яблочко. Сора и Арин, синхронно, как по команде опытных, заслуженных актёров, спрыгнули со своих вращающихся столбов (совершенно забыв о какой-либо дисциплине и о возможном суровом наказании за самовольное прекращение упражнения) и быстрыми, решительными, полными показной заботы шагами направились к своему учителю. — Мастер Ллойд? — спросила Сора с самой невинной, ангельской, полной искренней тревоги миной, на какую только была способна. Она ловко, как заправская медсестра, протянула ему старую тряпку, валявшуюся на краю стола. — С вами всё в порядке? Что-то вы как-то резко... поперхнулись. Ллойд мучительно откашлялся, чувствуя, как горло саднит, и смущённо, торопливо вытирая подбородок и разлитую по столу липкую жидкость. Его уши, что было особенно заметно и трогательно, горели ярко-алым, как два маленьких, спелых перчика. — Да, да, всё... всё в полном порядке, — выдавил он, отчаянно избегая их прямых, испытующих взглядов. — Чашка... дурацкая, неудобная, скользкая попалась. — Он торопливо, не слишком аккуратно сгребал лужицу тряпкой. Голос его звучал глухо и сдавленно. — А вы чего? Тренировка, между прочим, ещё не закончена. Я не давал команды слезать со столбов. А ну, быстро, живо обратно! Немедленно! — Но вы как-то очень странно, ну просто до ужаса, закашлялись, — не отставал Арин, бесцеремонно присаживаясь на корточки прямо рядом со столом и глядя на учителя снизу вверх с самым наивным, детским любопытством. — Может, чай был слишком горячий? Или, может, что-то горькое в него попало, какой-нибудь ядовитый листик? Или, может, мысли у вас чем-то горьким и неприятным заняты? — Это просто чай! — отрезал Ллойд, и в его обычно ровном, спокойном, командирском голосе впервые за долгое время прозвучала редкая, совершенно несвойственная ему раздражённая, почти вспыльчивая нота. — Обыкновенный, самый простой чай! И хватит уже болтать всякую ерунду и строить свои глупые, ни на чём не основанные догадки! Он резко, с громким, агрессивным скрежетом отодвинул стул, вскочил на ноги и, не глядя на них, быстрым шагом направился к выходу с тренировочной площадки, бормоча себе под нос что-то неразборчивое про «несвоевременные глупости» и «отсутствие должной концентрации». Они сделали вид, что испугались, и поспешно, с покаянным видом отступили на шаг, но не прежде чем обменяться быстрым, но очень красноречивым, полным тихого торжества взглядом. Бинго. Попался, как кур в ощип. Их дерзкая гипотеза подтвердилась самым наглядным, самым неопровержимым образом. Позже тем же вечером Т/и, наконец-то закончив свой бесконечный рабочий день, вернулась в свою маленькую, аскетичную, почти спартанскую комнатку при складе Фрохики. Она всё ещё настойчиво, даже агрессивно отказывалась переселяться в просторные, уютные покои Монастыря, каждый раз находя новый предлог — «так гораздо удобнее для работы», «ближе к делу, если вдруг срочный заказ привезут», «я не хочу никому мешать своим режимом». Но правда была проста и гораздо более прозаична: она боялась. Боялась, что если позволит себе эту роскошь — оказаться слишком близко к ним, к этому теплу, к этому уюту, к этому ощущению дома, — то уже никогда не сможет отсюда уйти, если вдруг... если вдруг ей снова придётся бежать. Открыв дверь и зайдя в полумрак, освещаемый лишь тусклым уличным фонарём за занавеской, она сразу заметила на пороге неприметный свёрток из грубоватой, домотканой, но на удивление мягкой и приятной на ощупь ткани. Ни записочки, ни опознавательного знака, ни имени отправителя. Внутри, аккуратно, с какой-то трогательной бережностью завёрнутая, лежала небольшая, до боли знакомая ей баночка из тёмного, непрозрачного стекла с густой, ароматной мазью. Той самой уникальной, ни на что не похожей смесью горных трав, целебного мёда и особой, освящённой земли из самого сердца Монастыря, которую Ллойд использовал тогда, впервые, чтобы залечить её глубокий энергетический ожог от прикосновения к Книге Летописцев. Аромат от баночки исходил тёплый, успокаивающий, до боли знакомый, заставляющий сердце биться чуть быстрее. Рядом, как маленькое, интимное дополнение, лежало несколько сушёных, прозрачных, янтарных ягод с терпким, сладковато-пряным, дурманящим запахом — такие росли только на самых солнечных, труднодоступных южных склонах у самой внешней стены Монастыря, и собрать их, забравшись туда, было делом не просто сложным, а смертельно опасным для любого, кто не владел искусством баланса и скалолазания в совершенстве. Она бережно взяла баночку в руки, чувствуя под кончиками пальцев приятную шероховатость старого стекла, и её каменное, застывшее, рабочее, ничего не выражающее лицо наконец-то дрогнуло. Уголки губ предательски задрожали, а в глазах, уставших от бессонных, тревожных ночей и бесконечной работы, вдруг появилась тёплая, живительная влага. Это было не просто лекарство от возможных будущих синяков или вечной мышечной усталости. Это было безмолвное, но кристально ясное, как горный ручей, послание, переведённое на язык простых, но очень ёмких вещей: «Я вижу. Я вижу, что ты снова изнуряешь себя работой до предела, что ты прячешься за этим прилавком и этими дурацкими гроссбухами. Я вижу твою боль, даже если ты её не показываешь. Я рядом. Я помню. И я здесь». Она прижала баночку к груди, чувствуя, как от неё исходит слабое, но такое живительное тепло, и впервые за долгие, бесконечные дни её губы тронула настоящая, тёплая, а не дежурная, отработанная улыбка. Следующий день стал днём маленькой, но очень важной победы. Т/и, впервые за две недели, взяла себе выходной. Просто сказала удивлённому, но безмерно довольному Фрохики, что «сегодня звёзды сошлись не в пользу бухгалтерии», и отправилась в Монастырь. Друзья как раз освободились от утренних, изнурительных тренировок и теперь нежились на тёплой, нагретой солнцем палубе «Дара Судьбы», который мирно покачивался на якоре в небольшом, искусственном озерце у подножия скалы. Она сидела с ними в тени навеса, на старых, потрёпанных подушках, и грела озябшие ладони о горячую кружку с травяным чаем. Вокруг пахло смолой, нагретым деревом, свежей выпечкой и той особенной, ни с чем не сравнимой атмосферой мира и безопасности, которая бывает только в самом надёжном месте на земле. — Простите, — тихо сказала она после долгой, уютной, нисколько не тягостной паузы, глядя, как причудливые струйки пара поднимаются от её кружки в прозрачный, прохладный воздух. — Я... мне просто необходимо было всё это перебрать в голове. Разложить по полочкам. Каждый эпизод, каждое случайно оброненное слово, каждый взгляд. И понять, кто я теперь. Без всего этого. — Она обвела рукой пространство, но все поняли, что она имеет в виду не палубу. — Без титула, который всегда был для меня проклятием. Без той чудовищной силы, которая была одновременно и благословением, и непосильным бременем. Без даже самого простого, элементарного понимания, что такое «дом» и где, чёрт возьми, это место должно находиться. Всё, во что я верила, всё, из чего я состояла — распалось. И собирать эту новую, незнакомую картину заново... очень страшно. — Дом — это там, где тебя всегда ждут, даже не дожидаясь, дурилка ты наша, — просто, без капли пафоса, сказал Арин, отламывая от своего фирменного, сегодня невероятно удавшегося пирога огромный, щедрый кусок и решительно, не терпящим возражений жестом, кладя его перед ней на чистую тряпицу. — И где всегда есть что-нибудь невероятно вкусное, чтобы как следует подкрепиться после самого тяжёлого дня. Это не философия, это аксиома. Прими как данность и запомни раз и навсегда. Сора молча кивнула, и, протянув руку, положила свою тёплую, чуть шершавую от пайки ладонь поверх её холодных, побелевших пальцев. — Ты не «без всего», Т/и. Это опасная, вредная иллюзия, от которой надо срочно избавляться. Ты — с нами. И ты — это просто ты. Со всей своей безумной историей, с этой своей чёртовой дворцовой выучкой, с умением профессионально драться как заправский ниндзя и в то же время педантично, до копеечки, считать каждую жалкую монетку в чужой кассе. А это, между прочим, самый уникальный, самый ценный актив во всех Слившихся Мирах сразу. Ни у кого больше такого уникального сочетания навыков нет. Так что, будь добра, хватит себя недооценивать. Т/и посмотрела на них — на Арина, с его вечно весёлым, открытым, как настежь распахнутое окно, лицом и забавными крошками пирога, прилипшими к щеке, на Сору, с её умными, всё подмечающими, проницательными глазами и такой родной, тёплой, уверенной улыбкой. И она улыбнулась в ответ — по-настоящему, глубоко, от всего сердца, впервые за много долгих, мучительных, бесконечных дней. Это была ещё маленькая, робкая, как самый первый, несмелый луч солнца после бесконечной, полярной ночи, улыбка, но она наконец-то достигла её глаз, заставив их блеснуть тем самым живым, тёплым светом, который они так давно в ней не видели. И в этот миг старый складской ангар с его привычными запахами деревянной стружки, въевшейся пыли и пряных специй перестал быть для неё просто временным укрытием. Он стал самым настоящим домом. Местом, где её понимают без слов, где её принимают любой и где ей ничего не нужно доказывать. А в Монастыре, стоя на высоком, каменном балконе своей скромной кельи и наблюдая, как три маленькие, но такие яркие, живые фигурки сидят в тёплом, уютном круге света от корабельного фонаря, Ллойд наконец-то медленно, с огромным облегчением, отвёл взгляд. В его груди, всё это время сжатой неделями необъяснимой, гнетущей, томительной тревоги, что-то наконец-то ослабло, отпустило, словно тугой, до боли затянутый узел наконец-то распустился сам собой. Он всё ещё не мог, боялся дать имя этому странному, всепоглощающему чувству, этой постоянной, фоновой, никогда не исчезающей потребности мысленно проверять, где она, цела ли, не закрылась ли снова в свою непробиваемую скорлупу, не решит ли однажды просто... исчезнуть, раствориться в этом огромном, новом мире, который ей ещё только предстояло заново для себя построить. Он лишь с абсолютной, нечеловеческой ясностью понимал одно: вид её улыбки, даже такой далёкой, даже разглядеть которую можно было лишь в мощный бинокль, в полумраке наступающего вечера, был для него сейчас важнее и ценнее, чем любая, даже самая отточенная боевая форма, чем любой, даже самый древний и мудрый изученный свиток, чем любая, даже самая блестящая и бескровная тактическая победа. И это новое, неожиданное осознание, такое простое и одновременно такое всеобъемлющее, было для него одновременно самым пугающим и самым прекрасным открытием за всё долгое время, прошедшее после Великого Слияния. Буря, наконец, отгремела, оставив после себя выжженную землю и пепелища. Но тишина, наступившая после неё, оказалась полной новых, незнакомых, непривычных, но от этого не менее сильных звуков — биения собственного сердца, в ритме которого теперь отчётливо, навязчиво звучал ещё один, чужой, но бесконечно важный голос. Вечер незаметно перетёк в ночь. Звёзды, настоящие, живые, а не голографические проекции, усыпали тёмное небо над горами, отражаясь в тёмной глади озера тысячами мерцающих огоньков. Т/и, попрощавшись с друзьями, сладко, по-кошачьи зевнула, прикрывая рот ладонью, и с наслаждением потянулась, разминая затёкшие от долгого сидения мышцы. Разговор и тёплая компания сделали своё дело — впервые за долгое время она чувствовала себя почти... нормальной. Она легко спрыгнула с палубы на деревянный причал и, поправив сумку на плече, направилась по узкой, извилистой тропинке, ведущей к выходу с территории Монастыря. Пройдя несколько шагов и завернув за угол старого, покосившегося сарая, она заметила впереди, в сгущающихся сумерках, знакомый, до боли знакомый силуэт. Ллойд стоял, прислонившись плечом к стволу старого, корявого дерева, и смотрел куда-то вдаль, на тёмные очертания гор, делая вид, что просто наслаждается ночным пейзажем и никого конкретно не ждёт. Но то, как он напрягся, услышав её шаги, как его пальцы нервно сжались на поясе, а взгляд, скользнув по ней, тут же метнулся в сторону, выдавало его с головой. Т/и лишь коротко, едва заметно, ухмыльнулась уголком губ. Она не стала ускоряться, не стала окликать его. Она просто продолжала идти своим обычным, спокойным шагом, но, поравнявшись с ним, вдруг... замедлилась. Специально, нарочно, почти вызывающе замедлила шаг, давая ему возможность, если он этого хочет, присоединиться. Ллойд, будто только этого и ждал, оттолкнулся от дерева и, не говоря ни слова, зашагал рядом с ней. Его шаги сначала были немного нервными, сбивчивыми, но постепенно он подстроился под её ритм, и теперь они шли по узкой тропе бок о бок, освещаемые лишь бледным светом далёких звёзд и тихим шёпотом ночного ветра в кронах деревьев. Тишина между ними была не тягостной, а какой-то... напряжённой. Наэлектризованной. В ней отчётливо слышалось каждое движение, каждый вздох. — Ты... — начал Ллойд одновременно с ней. — Извини, — тут же отвёл он взгляд, чувствуя, как предательски краснеют уши. — Ты первая. — Нет, ничего, — мягко ответила Т/и, чуть повернув голову в его сторону. — Я просто хотела сказать... спасибо. За мазь. И за ягоды. Это было... очень неожиданно и очень приятно. Он смущённо кашлянул в кулак. — А, это... пустяки. Ты же постоянно на ногах, работаешь, устаёшь... Мази от Фрохики — это, конечно, хорошо, но наша, монастырская, она... помощнее будет. А ягоды... ну, просто мимо проходил, увидел, вспомнил, что ты их вроде любишь. Сорвал пару веточек. Т/и тихо фыркнула, скрывая улыбку. «Мимо проходил» на отвесную, смертельно опасную скалу, где эти ягоды растут. Ну-ну. — Понятно, — только и сказала она, сохраняя серьёзное выражение лица. — В любом случае, спасибо. Очень помогло. Они прошли ещё несколько метров в молчании, и с каждым шагом напряжение между ними, казалось, только росло, сгущаясь до предела. — Я... э-э-э... — Ллойд снова запнулся, нервно теребя край своего зелёного шарфа. — Я слышал от ребят... ну, они сегодня на тренировке болтали... что тебя, оказывается, пригласили на какой-то там концерт. В Перекрёстке. С этим... как его... певцом. — Он старался говорить максимально небрежно, но каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Говорят, голос у него... ну, очень красивый. Т/и остановилась как вкопанная. Она медленно повернулась к нему, и на её лице застыло самое искреннее, самое неподдельное изумление, какое только можно было представить. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Какой концерт? Какой ещё певец? Ллойд, о чём ты вообще говоришь? Ллойд замер, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Его румянец с ушей стремительно распространился на всё лицо. — Ну... этот... Сора с Арином сегодня рассказывали... Что тебя пригласили на благотворительный гала-концерт «Возрождение Перекрёстка». И что ты там репетируешь дуэт с каким-то знаменитым тенором. С очень красивым и галантным. И что он тебе цветы подарил... с ароматом луны... Т/и продолжала смотреть на него с таким выражением, будто он вдруг заговорил на древнем, забытом языке. А потом, когда до неё наконец дошёл весь абсурд этой ситуации, она... рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче, заливистее, и этот её смех, чистый, искренний, счастливый, разнёсся эхом по ночному лесу, распугивая сонных птиц. — Ллойд, — выдохнула она сквозь смех, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Ты что, серьёзно? Ты поверил в эту чушь, которую тебе наплели эти двое маленьких негодяев? Он стоял, совершенно растерянный, не понимая, то ли ему обижаться, то ли радоваться. — То есть... это была неправда? — глупо переспросил он. — Конечно, неправда! — Т/и уже успокоилась, но в её глазах всё ещё плясали весёлые искорки. — Я целыми днями торчу в этой дурацкой лавке, пересчитываю гроши и раскладываю банки со специями по высоте. Единственный тенор, которого я слышала за последнюю неделю — это Арин, распевающий на тренировках свои ниндзя-мантры, когда думает, что его никто не слышит. А цветы мне никто не дарил, — она сделала паузу и, достав из кармана ту самую веточку с сушёными ягодами, помахала ей перед его носом. — Кроме тебя, конечно. Ллойд смотрел на неё, и на его лице медленно, очень медленно, проступало осознание того, как ловко его провели его же собственные ученики. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Т/и его опередила. — Ты ревнуешь, — сказала она не как вопрос, а как констатацию факта. В её голосе не было насмешки, только мягкое, тёплое удивление. — Зелёный ниндзя, великий учитель, стратег и тактик... ревнует меня к выдуманному певцу. — Я не... — начал было он, но тут же осекся, встретившись с её прямым, открытым взглядом. Отрицать было бессмысленно. И глупо. Они стояли совсем близко друг к другу в этой звёздной, прохладной тишине. Он чувствовал её дыхание, видел, как в её глазах отражаются звёзды. Всё вокруг — лес, горы, далёкие огни Монастыря — перестало существовать. Осталась только она. Только её тепло, её запах, её присутствие. — Ревную, — выдохнул он наконец, и в этом слове было столько всего, что у неё перехватило дыхание. — Идиотски, по-детски, но... ревную. Потому что я... — он запнулся, собираясь с мыслями. — Я не знаю, что это за чувство, Т/и. Я никогда такого не испытывал. Но когда я не вижу тебя несколько дней, у меня внутри всё холодеет. Когда я думаю, что ты можешь быть с кем-то другим... мне хочется свернуть горы. И это пугает меня больше, чем любая битва. Т/и смотрела на него, и её сердце билось так сильно, что, казалось, он должен это слышать. Она не знала, что сказать. Никакие дворцовые уроки, никакие отточенные фразы не приходили в голову. Осталось только это простое, огромное, всепоглощающее чувство, которое росло в ней все эти месяцы, которое она так боялась признать даже самой себе. Она сделала шаг к нему. Потом ещё один. Их разделяли считанные сантиметры. — Ллойд, — прошептала она, глядя прямо в его зелёные, сейчас такие беззащитные, глаза. — Я тоже... Он не дал ей договорить. Он просто наклонился и поцеловал её. Этот поцелуй не был похож ни на что из того, что она читала в книгах или видела в фильмах. В нём не было вычурности, не было пафоса. В нём была нежность, отчаянная, давно сдерживаемая нежность, смешанная с таким же отчаянным облегчением. Он целовал её так, будто боялся, что она сейчас исчезнет, растворится в этом ночном воздухе, как мираж. Т/и на мгновение замерла, оглушённая нахлынувшими чувствами, а потом её руки сами собой обвили его шею, и она ответила на поцелуй, растворяясь в этом моменте, забыв обо всём на свете. Вокруг них шумел ночной лес, где-то вдалеке, в Монастыре, горел одинокий огонёк в окне, а они стояли посреди узкой тропинки, обнявшись, и не могли оторваться друг от друга. Когда они, наконец, отстранились, тяжело дыша, Ллойд прижался лбом к её лбу и тихо, счастливо рассмеялся. — Я, кажется, только что потерял всякий авторитет перед своими учениками, — прошептал он. — Они будут в восторге, — улыбнулась Т/и в ответ, проводя пальцем по его щеке. — Особенно после того, как узнают, что их маленький спектакль сработал. — О, они узнают, — усмехнулся Ллойд, и в его глазах мелькнул озорной огонёк. — Завтра же у них будут такие тренировки... Они у меня вспомнят все свои «романтические дуэты». Т/и засмеялась, и этот смех, лёгкий и счастливый, снова разнёсся по лесу, окончательно прогоняя остатки ночной тьмы. Они стояли, обнявшись, глядя на усыпанное звёздами небо, и молчали. Но это молчание было совсем другим — полным, абсолютным, счастливым. Где-то в небе, прямо над ними, медленно проплывали два облака, постепенно сливаясь в одно, неразделимое целое. Т/и заметила это, ткнула Ллойда пальцем в бок и молча указала вверх. — Смотри, — прошептала она. — Даже облака... за нас. Ллойд поднял голову, посмотрел на это небесное знамение и, не сдерживаясь больше, расхохотался в голос — звонко, открыто, счастливо. — Ну, если даже облака... — начал он. — ...то нам сам бог велел, — закончила за него Т/и и, встав на цыпочки, снова поцеловала его. На этот раз поцелуй был короче, но не менее сладким. — Иди уже, — с неохотой сказал Ллойд, отпуская её. — Завтра тяжёлый день. У кого-то — тренировки, у кого-то — банки со специями. — Ага, — кивнула Т/и, но не торопилась уходить. — А после тренировок и банок... мы увидимся? — Обязательно, — пообещал он, и в его голосе звучала такая твёрдость, что она сразу поверила. — Я теперь всегда буду рядом. Если ты, конечно, не против. — Не против, — улыбнулась она и, легко коснувшись губами его щеки на прощание, быстро пошла по тропинке вниз, к Перекрёстку. У неё была целая ночь, чтобы переварить случившееся, но она знала, что не заснёт. Слишком много счастья для одной ночи. Ллойд смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом, а потом долго ещё стоял под звёздами, глупо улыбаясь и не в силах поверить в то, что только что произошло. На балконе Монастыря, в полной темноте, стояли две маленькие фигурки, вооружённые мощным биноклем. — Ну что там? Что там? — нетерпеливо дёргал Арин Сору за рукав. — Я ничего не вижу, там темнотища! — Целуются, — с чувством глубочайшего удовлетворения констатировала Сора, опуская бинокль. — Я же говорила. Стопроцентное попадание. — Ура! — заорал Арин, но тут же прикрыл рот ладонью, вспомнив, что уже глубокая ночь. — Слушай, а может, не надо было их так... провоцировать? Вдруг он нас завтра и правда убьёт на тренировке? — Не убьёт, — отмахнулась Сора, довольно улыбаясь. — Он будет слишком счастлив, чтобы убивать. Ну, максимум, немного погоняет. Оно того стоило. — Оно того стоило, — согласился Арин, и они, довольно переглянувшись, тихо, как две тени, скользнули обратно в свои комнаты, оставив ночь наедине со звёздами и двумя счастливыми сердцами, которые наконец-то нашли друг друга.