Часть 10 Первый удар из тени

Следующий день после памятного вечера выдался для Арина и Соры настоящим испытанием. Тренировки, которые Ллойд проводил с ними, стали жёстче, интенсивнее, почти изнурительными. Каждое упражнение повторялось десятки раз, каждое движение оттачивалось до совершенства, и они оба прекрасно понимали, за что именно им это. — Он мстит, — прошептал Арин, балансируя на тонкой балке в тренажёрном зале. — Я же говорил, что не надо было его провоцировать с этим дурацким певцом. — Зато сработало, — парировала Сора, стоя на соседней балке и пытаясь удержать равновесие. — Они теперь вместе. Или... ну, почти вместе. Стоило того. — Для нас — да. Для наших мышц — не очень. Внезапно Сора чихнула — громко, неожиданно, от души. Её тело качнулось, руки отчаянно взмахнули, пытаясь поймать ускользающее равновесие, но было поздно. Она с глухим стуком рухнула на каменный пол, прямо на маты, которые Ллойд предусмотрительно постелил именно для таких случаев. — Я больше так не могу! — простонала она, распластавшись на матах. — Это жестоко! Бесчеловечно! За что?! Пока Ллойд, заметив их самовольную остановку, отошёл к столу за очередной порцией чая, Арин быстро, как нашкодивший кот, спрыгнул с балки и плюхнулся рядом с подругой на пол, вытянув гудящие ноги. — Неужели любовь никак на него не повлияла? — задумчиво протянул он, потирая уставшие мышцы. — Я думал, влюблённые становятся мягче, добрее, рассеяннее... — Ты видел его сегодня утром? — Сора приподнялась на локтях и понизила голос до заговорщического шёпота. — Он толком не выспался, сто процентов из-за вчерашнего. Мешки под глазами — как у меня после трёхсуточного марафона по пайке. Аж жалко его стало. Она не успела договорить. В дверях тренировочного зала, залитая мягким утренним светом, появилась Т/и. И Сора, увидев её, буквально ахнула, забыв про все свои мышечные боли. На Т/и было нежное, струящееся платье небесно-голубого цвета, которое мягко облегало её фигуру, подчёркивая изящные линии, и при этом оставляло пространство для воздуха и света. Её волосы, обычно собранные в небрежный хвост или пучок, были уложены в изящную, сложную причёску, которая открывала шею и делала её черты ещё более утончёнными, почти хрупкими. Она была похожа на ожившую картину из старинного альбома — нежная, воздушная, совершенно неземная. — О-о-о, — протянула Сора, мгновенно вскакивая и подбегая к подруге, забыв про все свои страдания. — Наша мисс Т/и! Ты сегодня просто... сверкаешь! — Она обвела её восхищённым взглядом. — Какое-то важное событие? Или, может быть, для кого-то конкретного? Хи-хи. Т/и сначала слегка покраснела, прекрасно понимая, на что намекает её проницательная подруга. Щёки её тронул лёгкий, едва заметный румянец, но она быстро взяла себя в руки, откашлялась и, достав из изящной сумочки, висевшей на плече, яркую, красочную афишу, протянула её Соре. — Аукцион, — пояснила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито. — Благотворительный аукцион в поддержку восстановления Перекрёстка. А в конце — моё небольшое выступление. Только эти два дня. Фрохики уговорил. Говорит, что моё имя всё ещё привлекает внимание, а сборы пойдут на доброе дело. — О-о-о! — Арин тоже подскочил и теперь заглядывал через плечо Соры. — Я готов всё отдать, чтобы посмотреть на это! Ты будешь петь? В этом платье? На сцене? Это же... Он не договорил, потому что в этот момент из-за угла, держа в руках дымящуюся кружку, появился Ллойд. Но он был какой-то... странный. Недовольный. Хмурый. Даже слегка грубый в своих движениях. Т/и заметила это сразу, и её сердце на миг сжалось от неприятного предчувствия. Она заставила себя улыбнуться ему, той самой тёплой, искренней улыбкой, которая предназначалась только для него. — Что у вас тут? — спросил Ллойд, и его голос прозвучал резче, чем обычно. — Да так, — Т/и неловко повела плечом, опуская взгляд. Ей вдруг стало неуютно под его испытующим, каким-то колючим взглядом. — Аукцион сегодня. И моё выступление. Хотела пригласить вас всех... взглянуть, если будет время. — Выступление, — с плохо скрываемой, почти детской обидой повторил Ллойд. В его голосе явственно слышалась горечь. Но тут же он схватился рукой за висок, поморщившись от резкой, пульсирующей боли, которая снова напомнила о себе. Тяжело вздохнул, прогоняя наваждение. — У нас тренировка. Сегодня не получится. Он прошёл мимо, даже не взглянув на неё, сел за свой стол и, не поднимая глаз, добавил: — Я вроде бы не давал команду отдыхать? Сора и Арин переглянулись, виновато пожали плечами, бросили на Т/и быстрый, полный сочувствия взгляд и поплелись обратно к своим балкам, готовясь к новой пытке. Т/и ещё несколько секунд смотрела на них, а потом украдкой, исподтишка, перевела взгляд на Ллойда. Он сидел, уткнувшись в какую-то бумагу, но его поза, напряжённая, неестественная, выдавала его с головой. Он был зол. Или обижен. Или... Т/и не знала, как это назвать. Неужели это из-за вчерашнего? — пронеслось в её голове. — Может, он решил, что это была ошибка? Может, он жалеет? Может, он понял, что я... что мы... не нужны друг другу? Она пыталась отогнать эти навязчивые, болезненные мысли, но они, как назойливые мухи, кружили в голове, не давая покоя. Тихо попрощавшись, она вышла из зала и направилась обратно к своей лавке, чувствуя на душе тяжёлый, неприятный осадок. Спустя несколько часов изнурительных тренировок, когда мышцы горели огнём, а сил не осталось даже на то, чтобы пожаловаться, Ллойд, наконец, сжалился над учениками и разрешил им отдых. Арин и Сора, не сговариваясь, рухнули прямо на пол, тяжело дыша и мечтая только об одном — чтобы этот день поскорее закончился. Но их блаженный отдых был грубо прерван. В монастырь, как ужаленный, ворвался мистер Фрохики. Он был красен, запыхавшись, в руках судорожно сжимал грязный, измятый, явно второпях написанный клочок бумаги. — Ребята! — выпалил он, едва переступив порог. — Тут на вас... телеграмма! Экстренная! Мальчишка-разносчик передал, сказал — отдать лично в руки Соре. Лично! Говорит, срочно! Сора с любопытством взяла записку. Бумага была дешёвой, чуть ли не обёрточной, почерк — неровным, прыгающим, будто писал человек в состоянии сильной паники или под воздействием каких-то стимуляторов, явно не природных. «Сора. Арин. Нужна помощь. Срочно. Мой магазин на свалке. Его не просто ограбили — разгромили вдребезги. В хлам. Искали не деньги. Искали что-то. Какие-то древние записи, чертежи, каталоги. Крил. P.S. Кажется, я теперь на вашей стороне. Честно. (Ну, или почти честно. Ладно, процентов на шестьдесят.)» — Крил? — Арин скривил гримасу, полную глубочайшего недоверия. — Та самая ядовитая, злобная гонщица, которая называла наш «SA Mark 01» летающим хламом и чуть не устроила саботаж на гонках, подстроив взрыв двигателя? Это же стопроцентная, классическая ловушка. Она хочет нас заманить и прикончить. — Возможно, — Сора вглядывалась в корявые, скачущие буквы, пытаясь уловить скрытый смысл. — Но посмотри на сами формулировки. «Не просто ограбили»... «Искали что-то»... «Разгромили вдребезги». Если это не хитроумная ложь, а реальная, настоящая просьба о помощи... И если кто-то сейчас рыщет по всему Перекрёстку, ищет не деньги и не драгоценности, а какие-то древние артефакты или информацию... Это может быть напрямую связано с тем, о чём Кай и Зейн докладывали вчера. Со странными всплесками активности в Пустошах и на чёрном рынке. Что-то происходит, Арин. Что-то серьёзное. — Вы двое что-то знаете, чего не знаю я? — раздался спокойный, но явно уставший, измотанный голос из-за их спин. Они резко обернулись. В дверях зала, прислонившись плечом к косяку, стоял Ллойд. Его вид заставил их обоих внутренне сжаться. Лицо было бледным, почти серым, под глазами залегли глубокие, синевато-лиловые тени — следы бессонных, тревожных ночей, а во взгляде, обычно таком остром и проницательном, сейчас читалась только глухая, всепоглощающая усталость. — Мы... это... — Сора быстро, насколько позволяла реакция, спрятала записку за спину, делая вид, что ничего не произошло. — Потом, — отрезал Ллойд, устало махнув рукой. Каждое слово, казалось, давалось ему с колоссальным, нечеловеческим усилием. — Сначала — тренировка. Арин, Сора. Баланс на вращающихся дисках. Один час. Без разговоров. Выполнять. Пока ученики, проклиная всё на свете, мучились на вращающихся снарядах, пытаясь удержать ускользающее равновесие и не грохнуться вниз, Ллойд сидел на каменных ступенях, устало подперев голову рукой. Он пытался сосредоточиться на их движениях, отметить ошибки, подсказать, но веки предательски слипались, а мысли разбегались, как тараканы. Видения, преследовавшие его последние ночи, были не просто кошмарами. Они были яркими, до жути реалистичными, пугающе детализированными. Воины в одинаковых, абсолютно безликих масках, выточенных в форме оскала голодного волка, марширующие под светом кроваво-красной, набухшей, как гнойный нарыв, луны. Зловещие, древние символы — разбитый, изъеденный ржавчиной меч, расколотый надвое каменный молот, треснувший, замолкнувший навеки бронзовый гонг — пылающие в непроглядной темноте багровым, недобрым огнём. И глухой, нарастающий, всепроникающий звон, от которого стыла кровь в жилах и, казалось, останавливалось сердце. Он слышал, как позже, вернувшись с патруля, Кай и Зейн тихо, думая, что он не слышит, обсуждали его состояние в соседнем зале для медитаций. — Он выжимает из себя все соки, словно лимон, — доносился озабоченный, нехарактерно тихий голос Кая. — Слишком много на себя взвалил после всех этих событий. Ответственность за монастырь, за этих двоих неугомонных, за безопасность всего мира... Тело и разум, знаешь ли, не железные. У каждого есть предел. — Рационально было бы делегировать часть его полномочий или, на крайний случай, объявить временный, принудительный отдых для всей команды, — аналитически, с присущей ему точностью, отвечал Зейн. — Однако его психологический профиль после потери мастера Ву указывает на устойчивую, глубокую тенденцию к гиперответственности и категорическому нежеланию показывать окружающим свою слабость. Это, безусловно, контрпродуктивно и ведёт к истощению. Ллойд хотел было войти и возразить, что всё под контролем, что он просто немного устал, что им не о чем беспокоиться, но в тот самый миг мир перед его глазами поплыл, закружился в бешеном хороводе. Он сделал шаг вперёд, чтобы выйти к ним, и почувствовал, как каменный пол уходит из-под ног, а в ушах, заглушая все звуки, нарастает тот самый зловещий, леденящий звон из его ночных кошмаров. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в беспросветную, вязкую темноту, — это перекошенные от ужаса лица Кая и Зейна, стремительно бросающихся к нему через зал. Сон его был беспокойным, фрагментированным, рваным и невероятно, пугающе ярким. Он снова был в родном додзё мастера Ву, но знакомые, тёплые стены были покрыты плавящимися, стекающими вниз, как слёзы, иероглифами, которые на глазах превращались в оскаленные морды тех самых волков. Перед ним возникала смутная, размытая фигура, и в её руках, словно в насмешку, были зажаты три артефакта из его видений: изъеденный рыжим налётом времени меч, тяжёлый, грубо обтёсанный каменный молот и покрытый тёмно-зелёной патиной бронзовый гонг. Фигура с чудовищной силой ударила их друг о друга, и раздался тот самый оглушительный, разрывающий барабанные перепонки звон. Осколки артефактов, сверкнув, превратились в целый рой светящихся багровым, ненавидящим светом волков, которые с тихим, но леденящим душу рыком ринулись прямо на него, разрывая реальность на части... Он проснулся резко, с судорожным, сдавленным вздохом, весь в холодном, липком поту, простыня прилипла к спине. Солнце уже высоко стояло в небе, заливая его скромную келью ярким, безжалостным светом. Он тяжело, с трудом поднялся, чувствуя, как каждая мышца, каждая клеточка тела ноет от внутреннего, изматывающего напряжения, и бесцельно, как сомнамбула, побрёл в святилище Ву — маленькую, тихую, всегда напоённую покоем комнату с простым алтарём памяти учителя. Он опустился на циновку для медитации, пытаясь в благословенной тишине и покое этого места найти ответы, обрести утраченную ясность. Но покоя не было. Только навязчивое, сводящее с ума эхо того звона, от которого, казалось, вибрировал каждый камень в стенах. — Мастер Ллойд? — робкий, непривычно тихий, даже испуганный голос Арина прервал его тщетные, отчаянные попытки обрести равновесие. Парень стоял в дверях, нервно переминаясь с ноги на ногу, и его обычно беззаботное, открытое лицо выражало неподдельную, глубокую тревогу. — Вы... вы в порядке? — спросил он осторожно. — Мы все очень волновались. Вы так внезапно рухнули... Кай и Зейн еле дотащили вас до кровати. Ллойд вздохнул, устало, обречённо, потирая пальцами переносицу, где пульсировала тупая, изматывающая головная боль. — Видения, Арин. Предупреждения, знаки... которые я не могу расшифровать, как ни бьюсь. Они высасывают из меня все соки, отнимают сон и последние силы. Иногда... иногда быть учителем, лидером, тем, на кого все с надеждой смотрят... это тяжелее, чем самая страшная битва. Кажется, я и сам отчаянно нуждаюсь в том, чтобы кто-то меня направлял. Арин, неожиданно для себя, без приглашения, смело сел рядом с ним на циновку, приняв на своём обычно весёлом, беззаботном лице выражение взрослой, искренней, не по годам глубокой серьёзности. — Мастер Ву... — начал он тихо, но очень твёрдо. — Он как-то раз говорил мне, когда я совсем отчаялся выучить «Кружитцу», что самый мудрый учитель — это не тот, кто знает абсолютно всё на свете, а тот, кто знает, когда ему самому нужно учиться у своих же учеников. Может быть... может, вам просто нужен свежий взгляд со стороны? Не взгляд Зелёного ниндзя, великого стратега и тактика, а взгляд просто... обычного человека? Друга? Эта простая, лишённая какого-либо пафоса, но невероятно тёплая и мудрая мысль тронула Ллойда глубже, чем он мог себе представить. Он слабо, но по-настоящему, искренне улыбнулся, и часть той тяжёлой, давящей плиты, что лежала на его сердце, будто спала с плеч. — Возможно... возможно, ты прав, Арин. Спасибо тебе. Пока Ллойд, обессиленный, пытался восстановить силы и разобраться со своими внутренними демонами, Арин и Сора, подстёкнутые тревожным, паническим посланием Крил и обострённым чувством ответственности, решили действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Не рассказывая учителю (они оба прекрасно понимали, что в своём нынешнем состоянии он либо прикажет им сидеть смирно и ждать, пока он разработает идеальный план, либо, что гораздо хуже, пойдёт сам, рискуя окончательно надорваться), они вместе с вездесущим, уже заметно подросшим Райю тайком, под покровом вечерних сумерек, отправились на свалку, в самое сердце механического хаоса Перекрёстка, где располагалась мастерская-лавка эксцентричной гонщицы. Картина, представшая их глазам, была удручающей даже по меркам этого бедламного места. Лавка Крил, и без того больше похожая на гнездо, свитое из металлолома, несбывшихся амбиций и копоти, была буквально разгромлена вдребезги. Обломки редких, уникальных деталей, порванная в клочья обивка кресел, вывернутые наизнанку и разбросанные по всему помещению ящики с инструментами. Сама Крил сидела посреди этого тотального хаоса на перевёрнутом, промасленном бочонке. Её обычно безупречный, дерзкий, вызывающий макияж был безнадёжно размазан по лицу, волосы растрёпаны, а в глазах, обычно полных вызова и презрения, сейчас горел настоящий, неприкрытый, животный страх. — Вы пришли, — прошептала она, даже не поднимая головы, уставившись в одну точку. — Думала, проигнорируете мою дурацкую записку. Сочтёте за ловушку и плюнете. — Что здесь произошло? — спросила Сора, осторожно переступая через груду искорёженного, дымящегося металла. — Не обычные громилы, — монотонно, без единой интонации, ответила Крил. — Обычные воры берут то, что ценное — деньги, дорогие запчасти, инструмент, готовые движки. Эти... они рылись в моих архивах. В старых, пыльных, давно забытых чертежах, в журналах записей клиентов, в моих контрабандистских каталогах, где я отмечала, кому и что продала за последние годы. Спрашивали... про артефакты. Древние штуки, легендарный хлам времён Первого Слияния и даже раньше. Им была нужна не нажива, не мои железки. Им была нужна информация. Чистая, голая информация. Она рассказала, что в последние недели на чёрном рынке и в тёмных кругах, связанных с торговлей диковинками, пошла настоящая волна очень странных, целенаправленных запросов на предметы, связанные с «первичной, искажённой магией», «печатями древнего, абсолютного разрушения» и «ключами от глубин». Её лавка была уже третьей, если не четвёртой, точкой, которую посетили такие загадочные «ценители». — И ты решила обратиться именно к нам? — с нескрываемым, въевшимся в кости недоверием спросил Арин, скрестив руки на груди. — После всего, что было между нами? После того, как ты пыталась нас угробить? Крил, наконец, подняла голову и посмотрела прямо на него. В её взгляде, помимо животного страха, была неприкрытая, почти отчаянная, обнажённая уязвимость, которой они никогда в ней не видели. — Потому что вы — единственные, кто сумел победить саму Беатрикс. Кто столкнулся лицом к лицу с силами, против которых обычное оружие — пыль и прах. И потому что... — она запнулась, но заставила себя продолжить, — я видела, как вы, как два ненормальных идиота, носились по рушащемуся городу, спасая каждого, кто попадался на пути, и даже того маленького дракона. Вы не такие, как все остальные тут. Вы... другие. И если то, что они ищут, представляет собой хотя бы десятую часть той опасности, о которой шушукаются в тёмных углах... то единственные, у кого есть хоть какой-то шанс с этим справиться — это ниндзя. Или те, кто с ними связан. — Спасибо за доверие, — тихо, но твёрдо сказала Сора. — Мы... мы разберёмся в этом. И постараемся помочь. По дороге обратно в Монастырь Сора делилась с Арином своими тревожными, не дающими покоя догадками. — Этот «Ночной призрак», о котором уже который день судачат на рынке, чьи следы мы только что видели... это не простой вор-домушник. Это опытный, хладнокровный охотник. Целенаправленный охотник за определёнными, конкретными артефактами. И проникает он не в первые попавшиеся лавки, а строго в антикварные магазины, в места продажи древностей и, что важнее всего, — информации. При этом, заметь, ничего не крадёт, кроме голых данных — значит, либо он уже точно знает, что и где искать, либо проводит тотальную, методичную ревизию, выясняя, что вообще есть на руках у местных торговцев. — Но зачем кому-то может понадобиться столько древнего, никому не нужного хлама? — пожал плечами Арин, пытаясь осмыслить услышанное. — Разве что для коллекции какого-нибудь окончательно свихнувшегося богатея. — Чтобы собрать что-то, Арин. Собрать нечто целое из множества разрозненных, на первый взгляд бессмысленных частей. Как когда-то мы собирали Средоточия, только... — Сора нахмурилась, её голос стал тише, почти шёпотом. — Только с точностью до наоборот. Не для великого созидания и всеобщей гармонии, а для чего-то совершенно иного. Более тёмного. Разрушительного. Нам нужно срочно, этой же ночью, проверить все подобные места в Перекрёстке. Но без Ллойда. Он и так на грани, сам видел. Ему сейчас нельзя добавлять такой стресс. Их импровизированное, но опасное расследование на следующий же день привело их в старый, давно заброшенный и всеми забытый район Перекрёстка, где в вечном полумраке ютились лавки мелких торговцев диковинками и редкостями со всех известных и неизвестных миров. Они обошли несколько таких магазинчиков под разными, заранее придуманными предлогами — везде история была до жути одна и та же: ночной визит незваного гостя, перевёрнутые вверх дном закрома, перепуганный до смерти хозяин, но при этом — полное отсутствие каких-либо краж ценных вещей. Только информация. Отчаяние начинало потихоньку подкрадываться, когда Райю, учуяв острым нюхом соблазнительный, дразнящий запах жареной лапши с передвижной тележки в соседнем переулке, внезапно рванул в сторону, увлекая их за собой с неожиданной для его размеров силой. — Райю, стой! Куда ты! — крикнул Арин, бросаясь за драконом, который уже заметно подрос и превратился в дракона средних размеров. В узком, грязном, заваленном хламом переулке они наткнулись на неприметную, полустёршуюся, едва различимую вывеску: «Все миры. Антиквариат и редкости». Магазин только-только открывался, и древняя, сгорбленная старушка-хозяйка, кряхтя, выносила на улицу пыльный, видавший виды половичок. — Смотри! — Арин ткнул пальцем в сторону, и его голос, приглушённый до едва слышного шёпота, всё равно прозвучал слишком громко в тишине этого захолустного, забытого всеми переулка. — Вон та лавка, «Все миры. Антиквариат и редкости». Ещё одна, просто идеальная цель для нашего таинственного «Призрака»! Может, ему ещё просто не хватило времени на неё? Давай устроим засаду! Прямо как в тех старых, любимых голографических детективах! Заляжем на крыше и будем ждать! Идея была отчаянной, безумной и совершенно очаровательной в своей простоте и наивности. Других, более чётких и продуманных вариантов действий у них на тот момент просто не было — лишь пугающий список разгромленных лавок и смутное, гнетущее беспокойство, которое росло с каждым часом. Они бесшумно, как заправские ниндзя, взобрались на плоскую, заваленную каким-то хламом крышу соседнего с антиквариатом дома. Райю, вместо того чтобы следить за обстановкой, с энтузиазмом рылся в куче мусора, что-то настойчиво выискивая. Его чуткие ноздри вздрагивали, улавливая малейшие, самые тонкие посторонние запахи в густой, сложной смеси ароматов старого, многослойного города. — В последний раз, когда ты так увлечённо рылся в мусорке, Райю, — напомнила Сора шёпотом, — тебя нашли, схватили и отдали в руки злой императрице, которая высасывала жизнь из драконов. Помнишь такой весёлый эпизод? — Именно, — подхватил Арин. — Какова, скажи мне, вероятность того, что эта весёлая история повторится снова? Они оба многозначительно взглянули на Райю, который с того самого злополучного момента похищения изрядно подрос и возмужал. Дракон, почувствовав на себе их осуждающие взгляды, лишь фыркнул и с удвоенным энтузиазмом продолжил свои раскопки, а затем, к их ужасу, одним ловким, отточенным движением прыгнул прямо в большой мусорный бак, стоящий внизу, и затаился там, высунув наружу лишь кончик хвоста. — Ну, теперь он в мусоре, — констатировала Сора. — Будем надеяться, что это поможет нашему расследованию. Они продолжили наблюдать за сонной, тихой улочкой. Вскоре заметили ту самую древнюю старушку-хозяйку, которая с трудом тащила к баку увесистый мусорный пакет. — Это он? Ночной призрак? — напряглась Сора. — Если это так, то он определённо нарушает все существующие стереотипы о зловещих, таинственных злодеях, — хмыкнул Арин. Женщина лет шестидесяти, кряхтя и охая, подошла к тому самому мусорному баку, откуда вдруг послышался довольный, смачный, ничем не прикрываемый звук чавканья. Она удивилась, нахмурилась и начала вглядываться в тёмную глубину, где сидел Райю, с аппетитом доедая кем-то выброшенную, но ещё вполне съедобную лапшу. Дракон поднял на неё свои огромные, виноватые глаза и, неловко рыгнув, облизался. — Хм, — проворчала старушка, смерив его осуждающим взглядом. — Люди теперь до чего дошли — драконов в мусорку выбрасывают. В отличном, между прочим, состоянии! Позор! — Она с негодованием захлопнула крышку бака и, что-то ворча себе под нос про современную молодёжь, побрела обратно в свою лавку. — Что будем делать, если Ночной призрак и правда появится? — забеспокоилась Сора. — В антикварных лавках нет ни грамма современных технологий, которые мне нужны, чтобы применить мои силы. Я там буду как без рук. — У тебя по крайней мере вообще есть какие-то силы, — вздохнул Арин, приуныв. — Арин, ты обладаешь техникой Кружитцу, а я нет. Это огромная разница. — Да уж, такая себе техника, — Арин горько усмехнулся. — Не важно, сколько я тренируюсь, сколько пота проливаю, лучше она ни на грамм не становится. Знаешь, тот самый бросок Кружитцу? Ну, когда я направляю свою энергию на какой-то предмет? Я до сих пор, хоть убей, не могу понять, как это, чёрт возьми, работает. Ллойд объяснял сотню раз, а я всё равно как стена. Пока ребята, увлёкшись разговором, обсуждали свои проблемы, они совершенно не заметили, как из-за угла, словно материализовавшись из сгущающихся вечерних теней, появился тот самый таинственный «Ночной призрак». Высокая, сутулая фигура в длинном, тёмном, развевающемся плаще, скрывающем все очертания. Он уже подходил к заветной двери антикварной лавки. — Помнишь, что сказал Ллойд? — Сора продолжала, не замечая опасности. — У каждого ниндзя свой, уникальный путь. Пока моя неспособность применять Кружитцу мне ни разу не помешала. Я справляюсь по-своему. — Но я хочу стать лучше! — с неожиданной, глухой болью выдохнул Арин. — По-настоящему лучше! Когда-нибудь, когда я наконец отыщу своих родителей, я хочу, чтобы они могли мной гордиться. Чтобы они увидели, чего я смог достичь, чего добился сам. Он совсем поник, опустив взгляд вниз, на тёмную улицу, и вдруг замер, увидев ту самую фигуру, что стояла у двери антикварной лавки. — Кстати, — прошептал он, холодея. — Откуда он, чёрт возьми, только что взялся? — Он не сможет войти, не сломав дверь, — неуверенно предположила Сора, тоже заметив незваного гостя. Они молча, затаив дыхание, наблюдали за мужчиной, который, казалось, изучал дверь, прикидывая, как лучше проникнуть внутрь. Внезапно он быстро, как змея, оглянулся по сторонам, убедился, что за ним никто не следит, и сделал нечто невероятное. Он использовал силу своей стихии и... буквально растворился в воздухе. Его тело потеряло чёткие, привычные очертания, превратившись в клубящееся, плотное, едко пахнущее облако тумана цвета пепла и тяжёлого, грозового неба. Этот туман, не издав ни единого звука, тонкой, извивающейся струйкой просочился через едва заметную, узкую щель под плотно притворённой, массивной дверью лавки и бесследно исчез внутри. Друзья, заворожённые этим жутким, немыслимым зрелищем, смотрели во все глаза. — Это что, только что было? — прошептал Арин, не веря своим глазам. — Мастер стихии Дыма? Такое вообще бывает? — Бывает, как видишь, — так же шёпотом ответила Сора. — И это очень, очень плохо. Они, забыв про всякую осторожность, бросились к краю крыши и, не сговариваясь, спрыгнули вниз, приземлившись на полусгнившие ящики с мягким, но предательски громким хрустом. Как раз в тот самый момент, когда туманная масса с обратной стороны двери снова сгустилась, обретя человеческую форму, и таинственная фигура в плаще вышла на улицу, сжимая в руках массивный, явно тяжёлый предмет. При тусклом, дрожащем свете единственного уличного фонаря тускло блеснул тёмный, грубо обработанный металл. Это был огромный, примитивно выкованный молот. Совсем не похожий на изящное оружие ниндзя. Его массивная, тяжёлая головка и грубая рукоять были испещрены глубокими, неровными, явно древними рунами. Они не просто были вырезаны в металле — они слабо, но неумолимо, в такт какому-то далёкому, больному, нечеловеческому сердцебиению пульсировали изнутри тусклым, зловещим багровым светом. Увидев перед собой двух подростков и настороженно рычащего дракона, человек под плащом — Синдер — не выказал ни малейшего испуга, ни даже особого удивления. Он лишь медленно, с ленивой, хищной грацией, усмехнулся, и его голос, когда он заговорил, прозвучал глухо, хрипло, будто доносился не из живого горла, а из глубокой, сырой, затхлой подземной пещеры. — А-а, ниндзя! — протянул он, с интересом разглядывая их. — Меня предупреждали, что вы, возможно, меня вычислите. Рано или поздно. Любопытные, настойчивые ребятки. — Ты в меньшинстве, — твёрдо сказала Сора, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сдавайся, и, может быть, мы договоримся. Ребята напряглись, инстинктивно окружая его с двух сторон, отрезая пути к отступлению. Райю, ощетинившись, встал прямо перед ним, глухо, угрожающе рыча. — Вы что, всерьёз думали, что я здесь совсем один? По его лёгкому, почти незаметному, но властному кивку с двух соседних крыш, словно материализовавшись из самой гущи сгущающихся, вечерних теней, бесшумно, как падающие сухие листья, спрыгнули две зловещие фигуры. Их лица скрывали жуткие, лишённые какого-либо выражения маски, отлитые из тёмного металла в форме оскала голодного, безжалостного волка. И тут, прежде чем Сора или Арин успели среагировать на новую угрозу, из глубокой, чёрной тени под навесом соседнего прилавка, заваленного грудой старых, ржавых шестерёнок и проржавевших труб, плавно, без единого звука, ступила Т/и. Она возникла, словно материализовалась из самой тишины, той самой абсолютной, звенящей тишины, которой научилась быть за долгие, страшные годы в золотой клетке дворца и в вечном, никогда не стихающем шуме уличного Перекрёстка. Её лицо в неверном, дрожащем полумраке было спокойным, почти отстранённым, но глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Синдеру и его безмолвным приспешникам, и в их глубине вспыхнул тот самый, хорошо знакомый друзьям, опасный огонь. Она приняла боевую стойку — непринуждённую, экономичную, абсолютно готовую, несмотря на то, что в её жилах больше не бушевала вселенская, нечеловеческая сила Первородного. Её сила теперь заключалась в ином: в знании, в выдержке, в железной, годами выкованной дисциплине и в глухой, непоколебимой, абсолютной верности тем, кто стал для неё не просто случайными союзниками, а единственной, настоящей семьёй. — Т/и?! — выдохнул Арин, и его глаза округлились от искреннего, безграничного изумления. — Но как ты... откуда ты взялась? — Вы пришли в Перекрёсток, — пояснила она ровным, спокойным голосом, не сводя глаз с противника, — где каждый второй уличный торговец, каждый третий разносчик лапши отлично знает, что вы мои близкие друзья. И вы всерьёз надеялись, что мне никто не передаст, что здесь, в моём районе, запахло настоящей, серьёзной бедой? — Её голос был ровным, лишь с лёгкой, усталой, снисходительной насмешкой, будто она объясняла что-то самоочевидное нерадивым, невнимательным ученикам. Она перевела ледяной взгляд на Синдера, и её тон мгновенно изменился, став режущим, как лезвие клинка. — Так. Быстро и чётко объясняйте. Кто вы такие, и зачем вам эта... архаичная, дурно пахнущая безделушка? — Мы и сами толком не знаем, что это! — быстро, почти машинально выпалила Сора, не спуская глаз с воинов в волчьих масках, которые замерли в полной, зловещей готовности, как туго сжатые пружины. Синдер медленно, с преувеличенной, почти театральной, насмешливой неспешностью повернул голову в сторону Т/и. Его взгляд, скользнув по её фигуре с головы до ног, внезапно замер, и в его дымчатых, почти бесцветных, водянистых глазах мелькнуло неподдельное, жадное, хищное любопытство. — О-о-о... Так вот ты, оказывается, какая, живая и настоящая, — прошипел он, и его тонкая, бледная усмешка медленно растянулась, обнажив неестественно жёлтые, острые зубы. — Живой, дышащий плод, вскормленный самой первородной силой, а теперь перепачканный уличной грязью и... какой трогательной, жалкой сентиментальностью к этим щенкам. Мой господин вскользь упоминал о тебе. Сказал, что трогать тебя пока не велено, ты, мол, «зарезервирована для высших, грандиозных планов». Но знаешь что, птенчик... — он сделал лёгкий, провоцирующий, наглый шаг вперёд, и в воздухе вокруг него сразу запахло озоном, гарью и чем-то затхлым, тленным, — …как же устоять перед таким соблазном, перед возможностью немного, самую чуточку, пощипать диковинную, редкую птичку, которая наивно возомнила, что умеет летать самостоятельно, без своей надёжной, позолоченной клетки? Бой вспыхнул мгновенно, без дальнейших, ненужных предисловий, как ослепительная вспышка магния в кромешной темноте. Синдер оказался не просто неуловимым — он был текучим, изменчивым, как сама тень, лишённым постоянной формы. Его тело то сгущалось, то снова растворялось в клубах едкого, удушливого, тёмного дыма, и из этой плотной, непроглядной пелены внезапно, с хлёстким, разрывающим воздух звуком, вылетали сокрушительные удары сгустков энергии или хватали за руки и ноги цепкие, холодные, как сама смерть, щупальца тумана. Т/и двигалась с отточенной, смертоносной грацией, которую не забыть, даже если очень захотеть. Она парировала и уворачивалась от его атак с минимальными, невероятно экономичными, выверенными до миллиметра движениями, но все её удары по дымной, неосязаемой форме не приносили видимого вреда, лишь на короткое мгновение рассеивали плотные клубы, которые тут же, как ни в чём не бывало, сгущались вновь. — Бесполезно, глупая девчонка, — прошипел Синдер, его голос доносился то слева, то справа, то из-за спины. — Против моей стихии твои жалкие кулачки — ничто. — Посмотрим, — процедила Т/и сквозь зубы, не теряя концентрации. Синдер, лениво отбивая её очередной, точный удар, направленный в солнечное сплетение, лишь усмехнулся шире, но в его глазах на миг мелькнуло раздражение. Этого короткого, неуловимого мгновения ей было достаточно. Она резко, неожиданно для него, опустилась на землю, сделав молниеносную подсечку, которая в обычных условиях с хрустом переломила бы ногу противника. Её пятка со свистом прошла сквозь дым, но он, не ожидавший такого манёвра, на миг материализовался, потеряв равновесие и пошатнувшись. Не давая ему ни секунды на то, чтобы опомниться, Т/и тут же, как разъярённая кобра, нанесла короткий, хлёсткий, сокрушительный апперкот. Удар, натренированный до автоматизма годами беспощадных тренировок, пришёлся точно в челюсть. Раздался глухой, отчётливый, костный щелчок. Синдер отшатнулся назад, и на его тонкой, бледной губе там, где плоть была плотной и материальной, выступила тёмная, почти чёрная, густая кровь. — А-а, — он издал странный, шипящий, нечеловеческий звук, больше похожий на предсмертный хрип, чем на крик боли, и мгновенно растворился в густом, вонючем дыму, чтобы через долю секунды материализоваться у неё за спиной, его рука уже была занесена для сокрушительного, подлого удара. Но Т/и, не оборачиваясь, словно чувствуя его намерение каждой клеточкой своей израненной души, резко, с кошачьей грацией отклонилась в сторону, и его удар, полный убийственной силы, прошёл впустую, лишь взвихрив воздух. Она ловко, как заправский боец, парировала его следующую, отчаянную попытку захвата, её движения были быстрыми, точными, как удар разъярённой кобры. — Лорд Рас, мой господин, предупреждал, что в тебе больше нет и крупицы силы Первородного Дракона... — прошипел Синдер, вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы и с нескрываемой ненавистью глядя на неё. Его дымчатые, мутные глаза с ненавистью и странным, невольным уважением впились в её спокойное, сосредоточенное лицо. — Но он умолчал, что ты, оказывается, чертовски сильна сама по себе... без всякой магии. Тем временем воины в жутких волчьих масках уже вступили в ожесточённый бой с Арином и Сорой. Их атаки были безмолвными, абсолютно бесшумными и зловеще, пугающе слаженными. Они не просто дрались — они действовали как единый, хорошо отлаженный организм, с пугающей лёгкостью предугадывая движения друг друга, мгновенно закрывая слабые места, атакуя с такой дьявольской синхронностью, что это сбивало с толку и выбивало из колеи. Арин, полагаясь на свою природную грубую силу и отчаянную импровизацию, отбивался как мог, но ему катастрофически не хватало изощрённости техники. Сора, пытаясь атаковать воинов, с ужасом обнаружила, что её удары не проходят, натыкаясь на странную, давящую, подавляющую ауру, которая, казалось, исходила от самих зловещих масок. Райю, взвизгивая от ярости и бессилия, метался вокруг, пытаясь сбить воинов с ног, но те лишь отмахивались от него, как от назойливой мухи. — Доставьте Молот лорду Расу! — рявкнул Синдер своим молчаливым приспешникам, внезапно материализовавшись прямо перед Т/и в самый неудобный, критический для неё момент. Он нанёс быстрый, коварный, подлый удар ребром ладони прямо в корпус. Она успела лишь частично смягчить его удар, инстинктивно подставив локоть, но сила удара была такова, что её, как пушинку, отбросило на несколько шагов назад, в груду острого, ржавого металлолома. Острая, знакомая, но от того не менее мучительная боль пронзила бок, разрывая мышцы. Т/и сдавленно, сквозь зубы, ахнула, инстинктивно схватившись за ушибленное, пульсирующее болью место. Боль была острой, чисто физической — той самой, которую она почти успела забыть, будучи надёжно защищённой то непробиваемой бронёй своего высокого статуса, то непроницаемой, всесильной аурой божественной силы Первородного Дракона. Это мгновенно, с жестокой, отрезвляющей ясностью, напомнило ей: она уязвима. Она — всего лишь плоть и кровь, подверженная боли, как и любой другой человек. Это заставило её почувствовать себя… по-настоящему, безнадёжно живой. И до ужаса смертной. Она выпрямилась, изо всех сил игнорируя пронзающую, пульсирующую боль, и её взгляд, устремлённый на Синдера, стал холодным, как глубины космического вакуума, нечеловечески спокойным. — Твой загадочный господин… это Рас, — прозвучало не как вопрос, а как безоговорочная, железная, не требующая доказательств констатация факта. Её голос, низкий и чёткий, как удар колокола, прорезал шум и грохот отчаянной схватки. — Что он задумал на этот раз? Зачем ему понадобились такие… архаичные, примитивные игрушки? Синдер, ловко отбиваясь от новой, отчаянной попытки Арина зайти сбоку, рассмеялся — сухим, неприятным, абсолютно безрадостным, каркающим смехом. — Глупо, наивно спрашивать то, на что я никогда, слышишь, никогда не дам тебе ответа, — прошипел он, уворачиваясь от её новой атаки. — Но могу, так и быть, намекнуть, для разминки твоего острого, как бритва, умишка: ничего хорошего для вашей милой, пёстрой, разномастной братвы ниндзя и их уютного, такого хрупкого нового миропорядка. Он строит кое-что… более прочное. Более… фундаментальное. То, что не развалится от первой же бури. Т/и, стиснув зубы до скрежета, ринулась вперёд с новой, удесятерённой яростью. Её атака была не слепой, бездумной яростью, а хладнокровно расчётливым, выверенным нападением. Она почти достала его, её пальцы уже были в опасной близости от его тонкого, жилистого горла, она даже чувствовала ледяной холод его бледной кожи, но в последнее, роковое мгновение Синдер вновь обратился в едкий, непроглядный дым, и её сжатый кулак с противным, разочарованным свистом прошёл сквозь пустоту. В этот самый критический момент один из воинов в жутких масках, ловко использовав секундное замешательство Соры, отвлёкшейся на защиту Арина, мощным ударом отбросил её в сторону и, выхватив у своего напарника тяжёлый, пульсирующий багровым светом Молот Раскола, перекинул его Синдеру. В суматохе боя массивный артефакт на мгновение взмыл в воздух, описав в тусклом, дрожащем свете уличного фонаря зловещую, багровую, предвещающую беду дугу. И в это самое мгновение в узкий, тёмный, залитый зловещими тенями переулок, словно зелёная, сконцентрированная, неудержимая молния, ворвался Ллойд. — Вы устроили тут весёлую вечеринку и, кажется, забыли пригласить самого главного гостя? — его голос, хоть и звучал с привычной лёгкостью, был полон ледяной, сдерживаемой ярости. — Я, между прочим, очень, очень обижен. Он был бледен как полотно, под глазами залегли глубокие, синевато-лиловые тени, выдававшие бессонные, мучительные ночи, но в его взгляде, который на долю секунды, как вспышка молнии, встретился с тревожным взглядом Т/и, горела та самая стальная, негнущаяся, абсолютная решимость, что вела его сквозь распад миров и гибель любимого учителя. Его внезапное, стремительное появление было настолько неожиданным, что даже Синдер на миг замешкался, его дымная, призрачная форма на мгновение сгустилась в искреннем удивлении, потеряв на долю секунды свою смертоносную текучесть. Но затем взгляд Ллойда, скользнув по переулку, упал на воина в волчьей маске, который ловил в воздухе падающий Молот. И время для него, для Ллойда, вдруг будто споткнулось, замерло, застыло, превратившись в тягучую, бесконечную, кошмарную паузу. Багровый, зловеще пульсирующий отсвет от рун на древнем молоте, чёрные, пустые, бездонные глазницы жуткой маски, их абсолютно синхронные, безличные, механические, лишённые души движения — всё это мгновенно, как цунами, наложилось на те жуткие, леденящие душу видения, что преследовали его ночами, не давая покоя. Кроваво-красная луна, висящая как гнойная, зловещая язва на почерневшем небе; бесконечные, безликие, одинаковые ряды таких же масок, марширующих в никуда; зловещий, нарастающий, сводящий с ума, проникающий в самую душу звон того самого гонга из его снов… Он застыл на месте, как вкопанный, на одну долгую, роковую, фатальную секунду, парализованный этим всепоглощающим, удушающим, лишающим воли дежавю. Его разум, и без того истощённый до предела неделями бессонницы, постоянной тревоги и нервного перенапряжения, захлестнула волна чистой, животной, иррациональной паники и леденящей душу беспомощности. Он ясно, отчётливо видел врага, видел смертельную опасность, но его собственное тело, мышцы, рефлексы — всё отказывалось повиноваться, скованное ледяным, парализующим ужасом, рождённым из пророческого сна. — ЛЛОЙД! — отчаянный, пронзительный, разрывающий душу на части крик Соры, полный не страха за себя, а исключительно за него, за его жизнь, пронзил это густое, ватное наваждение, как раскалённый, добела нож режет мягкое, податливое масло. Он вздрогнул всем своим существом, глаза резко, болезненно сфокусировались на реальности. Реальность с оглушительным, болезненным, всесокрушающим грохотом вернулась, вдавив в его затуманенное сознание жгучую, не терпящую промедления необходимость действовать, и действовать немедленно. Он рванулся вперёд, зелёная, живительная энергия ниндзя ярко вспыхнула вокруг его сжатых кулаков, готовых к бою, но было уже слишком поздно. Синдер, мгновенно, хищно воспользовавшись его секундной, критической прострацией, швырнул к его ногам маленькую, неприметную, чёрную, как сажа, сферу размером с обычный грецкий орех. Она, взорвавшись без звука, испустила густую, непроглядную, абсолютно непроницаемую, удушливую пелену едкого, тёмного, почти физически плотного, осязаемого дыма. Он заполнил собою весь узкий переулок мгновенно, от стены до стены, от мостовой до крыш, выедая глаза, перехватывая дыхание, поглощая все звуки и безжалостно, начисто стирая все знакомые очертания. Когда через несколько долгих, мучительных, бесконечных секунд, показавшихся вечностью, дым начал медленно, нехотя, подгоняемый внезапным, свежим порывом холодного ветра с главной улицы, рассеиваться, в переулке, кроме них, никого не было. Ни Синдера, ни его безмолвных воинов в зловещих волчьих масках. Зловещий, пульсирующий багровым светом Молот Раскола исчез бесследно, будто его и не было никогда. Остались только они, стоящие посреди развороченного, дымящегося хлама и клубов медленно рассеивающейся, едкой, въедливой гари: Т/и, всё ещё слегка сгорбившаяся, машинально прижимающая руку к ушибленному, ноющему боку; Арин и Сора, надрывно откашливающиеся, с покрасневшими, слезящимися от едкого дыма глазами; Райю, жалобно, по-щенячьи поскуливая и тычась влажной мордочкой в ногу Соры, будто ища утешения и защиты; и Ллойд, который стоял посреди всего этого хаоса неподвижно, как каменное изваяние, сжав кулаки с такой нечеловеческой силой, что побелели костяшки, а мышцы на его напряжённых скулах ходили ходуном. — Это был не сон, — прошептал он, и его голос звучал глухо, надтреснуто, будто из самой глубины его измученной души. — Это правда. Это всё происходит на самом деле. Скоро... скоро взойдёт кровавая луна. Его взгляд был прикован к пустому, тёмному месту, где только что находился враг, и в его глазах, помимо жгучего разочарования и глухого, бессильного гнева, читалась глубокая, личная, разъедающая изнутри тревога — тревога из-за того, что он подвёл их всех, из-за того проклятого, слабого, непростительного мига, когда навязчивые, безумные видения взяли верх над его волей. Тишина, воцарившаяся после их бесследного, призрачного исчезновения, была в тысячу раз зловещее любого шума только что отгремевшей битвы. Она была густой, тяжёлой, липкой, наполненной невысказанными, страшными вопросами, которые висели в воздухе, куда более страшные и сложные, чем отражение самого яростного, сокрушительного удара. Лорд Рас не просто чудом выжил и отсиживался где-то в тени, зализывая раны. Он действовал. Целенаправленно, хладнокровно, методично, с холодным, безжалостным, математическим расчётом собирал по кусочкам древние, явно невероятно опасные артефакты. У него была организованная, дисциплинированная, молчаливая, беспрекословно подчиняющаяся армия или, по крайней мере, хорошо обученный, элитный отряд таких же безликих, бездушных, идеальных исполнителей. И теперь они знали наверняка, без тени сомнения — он не просто теоретическая, отдалённая угроза где-то на далёком горизонте. Он уже здесь, совсем рядом, в густой тени их собственного, такого родного города, и его дьявольские, разрушительные планы уже неумолимо, неотвратимо приводятся в движение. А Т/и, медленно разжимая пальцы на ноющем боку и глядя в ту самую пустоту, где только что стоял Синдер, с холодной, кристальной, почти пугающей своей ясностью осознала ещё одну, горькую, неоспоримую, не подлежащую сомнению вещь: для Раса, для этого хищника в человеческом обличье, она была не просто сбежавшей, непослушной ученицей, не просто досадной помехой или разменной монетой в его бесконечной, многоходовой игре. Она была чем-то гораздо более ценным. Особенным. «Зарезервирована для высших планов». Эти слова, сказанные Синдером, висели в спёртом, вонючем воздухе переулка, холоднее и тяжелее любого ядовитого дыма, и означали они для неё только одно: её недолгий, выстраданный, такой хрупкий покой, её отчаянная, трогательная попытка построить обычную, тихую, свою собственную, никому не нужную, кроме неё, жизнь среди друзей, подошли к безоговорочному, резкому, бесповоротному концу. Буря, о неумолимом приближении которой они все смутно, но настойчиво догадывались, теперь обрела имя, зловещую, отчётливую форму и тот самый багровый, пульсирующий отсвет из пророческих снов. И она возвращалась не со слепой, разрушительной яростью безумной императрицы, а с холодным, безжалостным, неумолимым, как сама смерть, интеллектом опытного, древнего хищника, который уже давно, возможно с самого первого дня, включил её, Т/и, в свою многоходовую, тщательно просчитанную, не знающую пощады стратегию. Игнорировать это больше было нельзя. Смертельно опасно. Пришло время, наконец, отложить в сторону ароматные пироги и беспечные, лёгкие разговоры. Пришло время готовиться к настоящей, беспощадной войне, которая, как они теперь с ужасающей ясностью понимали, только-только начинала медленно, неумолимо показывать свои истинные, зловещие очертания из густого, непроглядного тумана неизвестности.