Часть 12 Тишина после бури

Воздух на палубе «Дара судьбы» был холодным и разреженным — таким, каким он бывает только высоко в горах, где облака касаются земли, а каждый вдох напоминает о том, как далеко ты от дома. Но сейчас этот холод проникал не только в лёгкие, но и в самую душу, словно вобрал в себя всю ту глухую, давящую тревогу, что висела между друзьями после пережитого кошмара. Корабль, послушный твёрдой, но какой-то механической, отстранённой руке Ллойда, рассекал плотные, ватные облачные массы, неумолимо приближаясь к самому сердцу загадочного, некогда величественного Облачного Королевства. Двигатели гудели ровно, но в этом гуле чудилась скорбная нота — словно сам «Дар судьбы» чувствовал, что они летят не на подвиг, а навстречу неизвестности, от которой замирает сердце. В каюте, тесным кольцом окружив Ефразию, они слушали её сбивчивый, прерывистый рассказ. Пламя в её волосах, символ её стихии, мерцало тускло и неровно, словно и его коснулась всепоглощающая, липкая усталость. Оранжевые и красные искры, обычно пляшущие в её рыжих прядях, сейчас едва теплились, готовые вот-вот погаснуть. — Я пыталась долететь до вашего монастыря сама, — голос мастерицы ветра дрожал, и в этой дрожи слышался не столько страх, сколько бессильная, раздирающая душу ярость. Каждое слово давалось ей с трудом, будто она выталкивала их из груди против воли. — Предупредить вас, чтобы вы были готовы! Но силы стихии... они оставили меня, растворились в этом проклятом тумане. Я падала, думала, что это конец. И тогда он появился. Персиваль. Маленький, отчаянный, он нашёл меня, едва живую, и вытащил. Не знаю как, но вытащил. Арин, скрестив руки на груди, мрачно смотрел в иллюминатор на проплывающие мимо причудливые башни, сотканные из облаков и древнего, светящегося камня. Его отражение в стекле было размытым, но даже сквозь эту размытость читалась глубокая задумчивость. — Архивы Облачного Королевства, — произнёс он, не оборачиваясь. — Это же просто гигантское хранилище старых, пыльных свитков, мудрёных исследований и никому не нужных пророчеств. Что там могло понадобиться лорду Расу? Разве что разжечь большой, красивый костёр, чтобы согреть свои ледяные кости. — Кровавая Луна, — тихо, но с пугающей, ледяной уверенностью произнёс Ллойд. Он стоял у штурвала, вцепившись в него так, что побелели костяшки. Его взгляд, казалось, был прикован к едва заметной точке на горизонте, но на самом деле он видел нечто иное, глубоко внутри себя. Видел то, что не давало ему спать уже много ночей. Видел багровый свет, заливающий всё вокруг, и бесконечные ряды безликих фигур, марширующих в никуда. — Наверняка всё это связано с ней. С тем, что преследует меня в моих ночных кошмарах. Если мои видения... если они вообще имеют смысл, то она — ключ. Ключ к чему-то невероятно важному. И к чему-то чудовищно, запредельно опасному. Он не договорил, но все и так поняли. Слишком хорошо они знали, что значит иметь дело с силами, которые не поддаются обычному пониманию. Очертания Королевства проступали из молочной пелены всё яснее и отчётливее. Сначала это были просто смутные тени, потом проявились изящные шпили башен, парящие мосты, соединяющие облачные платформы, и мерцающие купола, под которыми когда-то кипела жизнь. Теперь всё это выглядело пустым, покинутым, словно великолепный мавзолей. Ллойд, не сбавляя скорости, но и не привлекая внимания, направил корабль к одной из дальних, полуразрушенных, давно заброшенных башен, скрытой от посторонних глаз вальяжными, ленивыми завитками густого тумана. «Дар судьбы» мягко, почти невесомо, причалил к древней, выветренной кладке, издав лишь едва слышный, глухой стук, который тут же поглотила звенящая тишина. Они высадились на узкую, выщербленную площадку, и под ногами ощутили не привычный твёрдый камень, а нечто упругое, холодное и немного скользкое — спрессованный веками, овеществлённый туман, ставший почти материальным. Казалось, сама субстанция этого места была соткана из снов и забытых воспоминаний. Двигались бесшумно, используя каждую массивную колонну, каждую статую забытого небесного божества с грустными, пустыми глазами как надёжное укрытие. Их тени скользили по древним камням, сливаясь с полумраком. Воздух вокруг был мёртвенно, неестественно тих. Не слышно было ни привычного, успокаивающего перезвона небесных колоколов, ни тихого, доверительного шёпота летописцев, вечно перебирающих свои бесценные свитки. Только ветер, завывающий в пустотах, создавал иллюзию жизни. — Здесь... так тихо, — прошептал Арин, и его собственный, казалось бы, тихий шёпот гулким, неприятным эхом разнёсся в этой звенящей, вакуумной пустоте. Он даже вздрогнул от неожиданности, услышав, как громко прозвучал его голос. — Думаю, более подходящее слово — «жутко», — поправила его Сора, и её пальцы нервно, машинально теребили край плаща, выдавая внутреннее напряжение. Она то и дело оглядывалась, пытаясь уловить хоть какое-то движение в тенях за их спинами. — Будьте готовы к абсолютно любому развитию событий, — беззвучно, одними губами, скомандовал Ллойд, и его зелёный, мерцающий клинок уже был обнажён и готов к бою. Свет от него отбрасывал на лица причудливые тени, делая их похожими на ожившие статуи. Продвигаясь по главной, некогда парадной галерее Великого Архива, они увидели то, от чего кровь в жилах застыла, превратившись в ледяную крошку. В огромном, залитом когда-то мягким, живым светом зале, под высокими, уходящими в бесконечность сводами, расписанными древними, мерцающими звёздными картами, царила зловещая, неестественная тишина. Тысячи звёзд на фресках, казалось, смотрели вниз с немым укором, наблюдая за происходящим святотатством. Рядами, как послушные школьники на уроке, стояли летописцы Судьбы. Их окружала безмолвная, неподвижная фаланга воинов в тех самых жутких волчьих масках из видений Ллойда. Маски были отлиты из тёмного металла, и в свете редких магических светильников их оскал казался особенно зловещим. Пустые глазницы, казалось, смотрели прямо в душу, вымораживая из неё всё живое. Летописцы, чьё предназначение было созерцать и записывать будущее, теперь судорожно, с пугающей скоростью, скрипели перьями по пергаментам. Их лица были мертвенно-бледны, в глазах застыл животный, всепоглощающий страх. Некоторые из них дрожали так сильно, что перья выпадали из рук, но стражи тут же поднимали копья, и несчастные снова принимались за работу. — Летописцы... Они живы! — облегчённо, но с ноткой неверия выдохнула Ефразия. Однако мимолётная радость тут же сменилась ледяной, въедливой тревогой. — Но что, во имя всего святого, они делают? Они наблюдали из укрытия, затаив дыхание. Один из стражников, не проронив ни звука, резко, как автомат, опустил руку с тяжёлым копьём, ткнув острым, как бритва, наконечником в пергамент прямо перед самым носом древнего, седого как лунь летописца. Старик вздрогнул всем телом, дёрнулся, и его перо заметалось по странице с удвоенной, почти истеричной скоростью, оставляя кляксы и кривые, нервные строки. — Похоже, не совсем в порядке, — мрачно, сквозь зубы, констатировал Арин. Его кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони. Зейн, присев за массивной, резной колонной, приник к своему оптическому сенсору, сканируя зал, выхватывая из полумрака мельчайшие детали. Его механический глаз мерцал красным, обрабатывая информацию с невероятной скоростью. Взгляд остановился на центральной фигуре — молодом, нервном летописце, который, в отличие от остальных, не писал, а, сверяясь с одним-единственным, пугающе чёрным свитком, испещрённым письменами, которые слабо, но зловеще пульсировали багровым светом, что-то диктовал остальным. — Они переводят, — тихо, чтобы не выдать их присутствие, сообщил Зейн. — С какого-то невероятно древнего языка. Мои обширные базы данных не могут идентифицировать этот диалект. Это не просто забытый, мёртвый язык. Это... сам синтаксис выглядит агрессивным... — Как, скажи на милость, язык может «выглядеть» злым? — недоверчиво, с ноткой скептицизма, спросила Сора. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Поверь мне на слово, Сора, — голос Зейна, обычно ровный и спокойный, сейчас звучал необычно резко, почти металлически. — Некоторые из этих символов похожи не на буквы, а на глубокие, кровоточащие шрамы на самой ткани пространства-времени. Читать это — всё равно что вслушиваться в леденящую тишину за секунду до неминуемой, чудовищной катастрофы. Я фиксирую остаточные энергетические колебания, исходящие от свитка. Внезапно из-за ближайшего угла донёсся приглушённый, странный, леденящий душу звук — не крик, не стон, а скорее мычание, полное животного, всепоглощающего ужаса и полной, абсолютной беспомощности. Звук был таким, что у Соры мурашки побежали по коже, а Арин инстинктивно схватил её за руку. Кай, не раздумывая ни секунды, рванул на звук, позабыв про осторожность. Его огненная аура на мгновение вспыхнула ярче, освещая тёмный проход. В узком, тёмном боковом проходе он увидел одного из воинов, который грубо, как мешок с картошкой, прижимал к холодной каменной стене молодого летописца. Тот был с головы до ног закутан в липкие, шелковистые, пульсирующие нити, похожие на гигантский, отвратительный кокон. Нити слабо светились изнутри, и было видно, как они пульсируют, словно перекачивая что-то из жертвы в своего хозяина. Кай не стал церемониться или раздумывать. Короткий, сокрушительный, как удар молота, тычок в затылок — и стражник, даже не пискнув, мешком рухнул на пол без сознания. Его маска с глухим стуком ударилась о камень и откатилась в сторону, открывая обычное, ничем не примечательное лицо, на котором застыло выражение тупого удивления. Кай выхватил острый, как бритва, клинок и аккуратно, стараясь не задеть пленника, разрезал липкий кокон. Нити поддавались с трудом, они были прочными, как стальные тросы, но огненный клинок Кая прожигал их без труда. Оттуда, судорожно хватая ртом воздух, вывалился бледный, как сама смерть, задыхающийся Светоний. — Спасибо, ниндзя... — прохрипел он, хватаясь за горло, на котором вздулись багровые полосы. Его воспалённый взгляд упал на Ефразию, стоявшую в дверях, и в его глазах, только что полных ужаса, вспыхнула безумная, почти невероятная надежда. — Ефразия! Живая! Ты жива! — Более-менее, — коротко ответила она, помогая ему подняться. — Что здесь, чёрт возьми, случилось, Светоний? Что этим тварям здесь нужно? История, которую, задыхаясь, поведал им главный летописец, заставила похолодеть даже обычно невозмутимую Вайлдфайер. Её рыжие волосы, казалось, потускнели, пока она слушала. Рас и его новая, безжалостная правая рука, Джордана, проникли в самое сердце Архива так, словно знали каждый потайной ход, каждый скрытый механизм. Они двигались с уверенностью хозяев, а не чужаков. Светоний и его старый, мудрый наставник Маркус, не колеблясь, попытались преградить им путь в самое сокровенное место — в Зал Запретных Пророчеств, куда веками не ступала нога постороннего. — Я встал у него на пути, — Светоний говорил прерывисто, с трудом ворочая языком, машинально потирая запястья, на которых вздулись красные, воспалённые полосы от нитей кокона. — Сказал ему, что те древние знания, которые он ищет с такой жадностью, были скрыты здесь вовсе не случайно. Что они прокляты. Что даже прикасаться к ним — значит навлечь беду на все миры. И тогда он... он рассмеялся. Холодно, жутко, так, что у меня кровь застыла в жилах. Спросил, знаю ли я, кто, по-моему, много веков назад наложил то самое древнее проклятие на Свиточных Червей — стражей этих залов? И сам же, не дожидаясь ответа, ответил. Это был он. Лично. Он создал этих тварей. А потом... эти его псы выстрелили в меня этим... этим проклятым шёлком. Я чувствовал, как он высасывает из меня последние силы, связывает не только тело, но и сам мой дар предвидения. Я чувствовал, как будущее уходит от меня, как вода сквозь пальцы. — Фу, какая мерзость, — брезгливо скривилась Вайлдфайер, но в её глазах, помимо отвращения, мелькнуло невольное, профессиональное любопытство. — Хотя... технически, надо признать, даже впечатляет. Эффективно и жутко. Создать живую субстанцию, которая питается силой... — Эти свитки, которые они заставляют переводить, — Ллойд шагнул вперёд, его голос был твёрд, но в глазах застыл вопрос, ответ на который он боялся услышать. — Они как-то связаны с тем, что я видел? С Кровавой Луной? Светоний, услышав это название, побледнел ещё больше, если это вообще было возможно. Его лицо приобрело цвет старого пергамента. — Рас не посмеет... Он же не может! Это же чистое, абсолютное безумие! Это уничтожит всё! Весь наш мир, все миры, всё, что мы знаем! — Похоже, что именно это он и задумал, — мрачно, с каменным лицом, произнесла Т/и, кивнув в сторону огромного зала, где летописцы, под дулами копий, продолжали свою адскую, вынужденную работу. Перья скрипели, словно оплакивая свою судьбу. Светоний закрыл глаза, собираясь с силами. Прошла минута, другая. Когда он открыл их, заговорил голосом, в котором явственно слышались отголоски древних, забытых хроник, голосом, который, казалось, звучал из самой глубины веков, из тех времён, когда мир был молод, а боги ходили по земле: — Кровавая Луна восходит над проклятыми Пустошами Вайлднесс лишь раз в несколько тысячелетий. Это не просто редкое астрономическое явление, не просто игра света. Это момент, когда и без того тонкая завеса между нашим миром и теми, что лежат за гранью, истончается до предела, почти исчезает. В этот единственный час можно совершить ритуал столь древний, столь тёмный и зловещий, что само имя его было вычеркнуто из всех хроник и предано вечному забвению. Ритуал... Воскрешения Запретной Пятёрки. — Звучит... ну, скажем так, не очень дружелюбно, — неуверенно, стараясь разрядить обстановку, сказала Сора, но в её голосе не было и тени веселья. Шутка вышла плоской, и все это поняли. — Так оно и есть, — Светоний выглядел так, будто постарел на добрых сто лет прямо на глазах. Его плечи сгорбились, руки бессильно повисли вдоль тела. — Запретная Пятёрка — это даже не титул. Это несмываемое, проклятое клеймо. Пятеро величайших мастеров стихий, живших в самую тёмную эпоху — в Эпоху Рассвета Веков. Они первыми открыли в своих стихиях не великую силу созидания, а чудовищную, абсолютную силу чёрного распада. Силу, против которой не могли устоять никакие другие мастера стихий. Они воздвигли своё кровавое царство на бесчисленных костях и выжженном пепле и правили им долгие годы, сея вокруг лишь смерть и разрушение. Остановить их... казалось невозможным. Пока с далёкого Востока не пришла сила, о которой не сохранилось даже имён. Не мистическая, нет. Чужая, не от мира сего. Она не стала с ними сражаться — она просто... изгнала их. Стерла с лица земли и из людской памяти, как будто их никогда и не существовало. Все их учения, все манускрипты, все упоминания, даже их проклятый язык были запрещены и методично уничтожены. Если Рас сможет разгадать тайну их падения и воспроизвести тот самый древний ритуал под светом Кровавой Луны... — Он сможет вернуть их обратно, — ледяным, не предвещающим ничего хорошего тоном закончил мысль Ллойд. Его собственные изматывающие видения — бесконечные ряды марширующих армий под багровым, зловещим светом, этот всепроникающий, сводящий с ума звон — наконец-то обрели чудовищный, неоспоримый смысл. Картина сложилась, и она была страшнее любого кошмара. Тяжёлое, гнетущее молчание повисло в воздухе, давящее и осязаемое, как сами стены этого проклятого места. Каждый думал о своём, но мысли у всех были одинаково мрачными. Его неожиданно и решительно разорвала Вайлдфайер, бесстрашно шагнувшая вперёд, сверкая глазами. Несмотря на усталость, в ней ещё кипела жизнь. — Чего все сразу скисли и приуныли? — воскликнула она с вызовом, уперев руки в бока. — Всё же просто, как дважды два! Надо просто ворваться туда и надрать этому старому тигру его полосатую задницу, пока он даже не знает, что мы уже здесь! — Думаю, он уже давно знает, — тихо, почти обречённо, сказала Сора, чувствуя спиной чужой, недобрый взгляд. Холодок пробежал по позвоночнику, предупреждая об опасности. Все резко обернулись. Из тени каждой массивной колонны, из каждого тёмного, зияющего проёма бесшумно, как призраки, вышли воины в волчьих масках. Их было больше десятка. Они окружали их плотным, неразрывным, безмолвным кольцом, не оставляя ни малейшего шанса на отступление. Кольцо сжималось медленно, но неотвратимо. Ллойд, увидев их, снова, как в том проклятом переулке, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнотворная, липкая волна паники. Пустые, чёрные глазницы масок, их жуткая, неестественная синхронность в движениях — это был тот самый оживший, материализовавшийся кошмар из его бессонных ночей. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. Он видел краем глаза, как дрогнула его собственная рука, сжимающая рукоять меча. Но затем он увидел рядом Т/и — её спокойный, абсолютно готовый к бою взгляд, без тени страха. Увидел Сору и Арина, мгновенно принявших боевые стойки. Увидел Кая, уже занёсшего сжатый кулак, готового ринуться в бой. Увидел их всех — свою семью. Не сейчас. Не с ними. Я не имею права. Он судорожно выдохнул, выжав из себя последние остатки воли, и шагнул вперёд, обнажая меч. Зелёная, живительная энергия ярко вспыхнула вокруг мерцающего клинка, разгоняя тени и вселяя надежду в сердца друзей. — Ниндзя, вперёд! Зал Великого Архива в одно мгновение превратился в бурлящий котёл хаоса. Ллойд и Кай, действуя слаженно, как единый организм, парировали град ударов тяжёлых копий, стараясь оттеснить врагов от основной группы. Их клинки мелькали с невероятной скоростью, высекая искры при каждом соприкосновении с вражеским оружием. Зейн и Ния работали в идеальном тандеме — ледяные копья и водяные хлысты сковывали движения маскеров, не давая им приблизиться. Лёд трещал, вода кипела, но враги, казалось, не чувствовали боли. Сора и Арин, прикрывая друг друга, отбивались от наседающих противников, используя скорость и отчаянную импровизацию. Арин уворачивался от ударов с ловкостью кошки, а Сора, хоть и не могла применить свою силу на вражеской броне, использовала острые обломки и собственную изобретательность. Т/и двигалась между ними, как бесшумная, смертоносная тень. Её короткие, хлёсткие удары были точны и неотразимы. Она появлялась в самых неожиданных местах, выручая то одного, то другого, разрывая вражеские порядки своими стремительными контратаками. Её тело, потерявшее божественную силу, но сохранившее годы тренировок, работало как идеально отлаженный механизм. Пробившись сквозь первую, самую яростную волну нападавших, они, тяжело дыша, выбежали на открытую смотровую площадку, расположенную у подножия самой высокой, уходящей в небеса башни. Ветер здесь был сильнее, он трепал волосы, развевал одежду, но никто не обращал на это внимания. И там, на самом её верху, словно венчая собой это кошмарное, чудовищное действо, стояли двое: Рас, как всегда невозмутимый, холодный и величественный, и Джордана, пылающая самодовольством и чувством собственной важности. Ветер играл её волосами, но она стояла неподвижно, как статуя. — Делайте что хотите, ниндзя, — с наигранной, почти театральной грустью в голосе произнесла Джордана, презрительно скрестив руки на груди. — Но вам никогда, слышите, никогда не подняться до тех высот истинного могущества, которых достигли мы. Вы вечно будете бегать где-то внизу, как тараканы, и героически тушить мелкие пожары, которые разжигают такие великие умы, как мы. — Ты что, слепая, что ли, не видишь? — задыхаясь, но с вызовом крикнула Сора, вытирая пот со лба. — Мы только что, на твоих глазах, устроили тут показательную раздачу люлей твоим хвалёным волкам! Не знаю, кто ты такая и откуда взялась, но, судя по всему, ты катастрофически не в курсе последних событий! На лице Джорданы от такого наглого неуважения и абсолютного неверия в её величие отразилась такая буря эмоций — изумление, ярость, унижение, — что маска высокомерия на мгновение сползла, обнажив растерянную, злую девчонку. — Что?! — взвизгнула она, и её голос сорвался на фальцет. — Меня зовут Джордана! Я твой самый опасный, самый страшный злейший враг! Ты в ужасе, в священном трепете, должна была застыть и ждать нашей следующей, неизбежной встречи! Сора прищурилась, внимательно, почти профессионально всматриваясь в перекошенное яростью лицо. Потом её лицо неожиданно осветилось искренним, совершенно не к месту, пониманием. — Подожди-ка минуточку... — протянула она, хлопнув себя по лбу. — Ты... да ты же та самая девчонка, что училась со мной в одной группе в Империуме! Вечно сидела на первой парте и заглядывала в рот доктору Лароу. Что ты, скажи на милость, делаешь здесь, в компании этого старого тигра? От этого неожиданного, до ужаса земного, бытового воспоминания, от этого осознания, что её помнят как серую, незаметную ученицу, Джордана, казалось, вот-вот взорвётся от чудовищного, непереносимого унижения. Её лицо пошло красными пятнами, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Т/и же, услышав знакомое название — Империум, — резко, как от удара, перевела тяжёлый, изучающий взгляд с истеричной Джорданы на невозмутимого Раса. Её лицо вмиг стало каменным, непроницаемым. Так вот оно что. Вот откуда у него такие глубокие познания в древних технологиях и забытых ритуалах. Он не просто нанимал готовых учёных. Он методично, годами, выращивал их. Создавал свою армию, свою элиту, свою версию идеальных солдат, лишённых совести и сомнений. — Эй, Рас, — голос Т/и прозвучал громко и отчётливо, привлекая всеобщее внимание. — Не хочешь спуститься и поговорить, как старые, добрые друзья? Мне кажется, нам есть что... Она сделала неуловимое движение рукой у бедра, и в следующее мгновение сюрикен, до ослепительного блеска наточенный её собственными руками, со злым, разрезающим воздух свистом понёсся прямо в голову Раса. Лезвия сверкнули в свете луны, описывая смертельную дугу. Он уклонился с поразительной, почти ленивой, нечеловеческой грацией, даже не шелохнувшись, словно предвидел этот бросок за секунду до того, как он был сделан. Но на его вечно бесстрастном, ничего не выражающем лице на одно короткое, неуловимое мгновение мелькнула гримаса чистейшей, леденящей злобы — тень, которая тут же исчезла, но Т/и успела её заметить. — ...обсудить, — закончила она, с вызовом принимая боевую стойку, готовая к любой реакции. Рас ничего не сказал в ответ. Он лишь слегка, едва заметно, повёл рукой, подзывая одного из воинов. Тот приблизился, неся в руках два предмета: массивный, грубо выкованный тёмный молот, вся поверхность которого была испещрена глубокими, пульсирующими зловещим багровым светом рунами, и небольшой, но на вид невероятно тяжёлый гонг из тёмной, почти чёрной бронзы, покрытый патиной тысячелетий. Даже на расстоянии от них веяло холодом и древней, забытой силой. — Молот и гонг! — выдохнул Ллойд, и сердце его бешено заколотилось, узнавая эти проклятые артефакты прямо из своих самых страшных, мучительных видений. Они были здесь, в его руках, живые, настоящие, пульсирующие тёмной силой. Руны на молоте, казалось, дышали, меняя оттенки багрового. — Сейчас и проверим на практике, работает ли та страшная байка про раскалывание всего хорошего, что есть в человеке, — попыталась съязвить Сора, но в её обычно твёрдом голосе сейчас не было и тени прежней бравады. Губы её дрогнули, выдавая страх. Рас медленно, с расстановкой, занёс тяжёлый молот над гонгом и со всей силы ударил. Звук, который издал гонг, не был просто громким. Он был глубоким, пронизывающим, он проходил не через уши, а через каждую косточку, через каждую клеточку тела, выворачивая нутро. Казалось, сама реальность содрогнулась, издав этот мучительный стон. Воины в волчьих масках, стоявшие вокруг, вдруг синхронно согнулись, схватившись руками за головы. Их жуткие маски на миг вспыхнули изнутри холодным, потусторонним, синим светом — светом, в котором не было ничего живого. Когда свет погас, они медленно, как по команде, выпрямились. В их движениях появилась новая, пугающая, почти роботизированная резкость, а в глазах, если бы их можно было увидеть, наверняка не осталось ничего человеческого. — Ну, допустим, — прошептала побелевшими губами Сора. — Похоже, это не просто байка. Это чистая, страшная правда. Рас ударил во второй раз. Звук стал ещё гуще, ещё плотнее, ещё невыносимее для восприятия. Воздух вокруг завибрировал, пошёл рябью. Ллойд зажмурился, изо всех сил пытаясь сдержать нахлынувшие видения. Образы из его кошмаров навалились на него с утроенной силой: бесконечные, уходящие за горизонт ряды безликих масок, этот леденящий душу, всепроникающий звон, чувство полной, абсолютной потери себя, растворения в бездне... — Это звук... тот самый звук из моих кошмаров, — с трудом, через силу, выговорил он, чувствуя, как подкашиваются ноги, как немеют пальцы, сжимающие меч. — Мы с тобой, Ллойд, — твёрдо, как клятву, произнесла Ния, вставая рядом с ним плечом к плечу. Её голос был спокоен, но в глазах горел огонь. — Да, сестра права, — поддержал Кай, кладя тяжёлую, горячую ладонь ему на плечо. — Мы вместе. И никуда не денемся. Что бы ни случилось. — И мы готовы к этому бою, — добавил Зейн, и его механический голос прозвучал сейчас как самый надёжный, незыблемый оплот спокойствия в этом море хаоса. Но готовы они не были. Совсем. Рас ударил в третий раз. И на этот раз звук гонга обрёл чудовищную, материальную форму — багровая, пульсирующая ударная волна, неудержимая, как сама смерть, отшвырнула ниндзя в разные стороны, как лёгкие щепки в океанском шторме. Волна была осязаемой, горячей, она выбивала воздух из лёгких, ломала кости, стирала волю. Арин, попытавшийся с отчаянным криком броситься вперёд, навстречу врагу, был с силой отброшен назад и с глухим, тошнотворным стуком врезался в каменную стену. Из его лёгких вырвался воздух, и он сполз на пол, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Т/и, проскользнув под самой первой волной, бросилась ему на помощь, но воины, многократно усиленные звоном проклятого гонга, были теперь не просто сильны — они были абсолютно неудержимы. Их сокрушительные удары ломали любую защиту, сминали самую прочную броню. Они двигались с нечеловеческой скоростью, их копья находили цели, словно сами по себе. Кай и Вайлдфайер, сражающиеся спина к спине, сосредоточились и выпустили в наступающих маскеров единый, сокрушительный поток чистого, всепожирающего пламени. Огненный шквал накрыл их с головой, осветив всё вокруг, но... не причинил ни малейшего вреда. Пламя, яркое и яростное, просто рассеялось вокруг них, словно наткнувшись на абсолютно непроницаемый, невидимый барьер, и погасло, не оставив даже копоти на их доспехах. В следующее мгновение двойной, синхронный удар отбросил Кая и Вайлдфайер в разные стороны, как тряпичных кукол. Райю, уже не маленький дракончик, а вполне себе внушительный зверь размером с небольшой автомобиль, с бронёй, окрепшей за последние месяцы, взревел от ярости. Его чешуя сверкнула в свете магических огней, и он, разогнавшись, врезался в одного из воинов всей своей массой, пытаясь сбить его с ног и раздавить. Тот пошатнулся, но устоял, а двое других тут же навалились на дракона, прижимая его к земле тяжёлыми копьями, которые с трудом, но пробивали его чешую. Райю бился, рычал, извивался, но не мог вырваться из железной хватки врагов. — Я не могу использовать свою силу на их броне! — в полном отчаянии, срывая голос, крикнула Сора, пытаясь мысленно разобрать на части оружие ближайшего врага. Её уникальный дар, её сила, натыкалась на ту же глухую, абсолютно подавляющую ауру, что и атаки остальных. Она чувствовала, как её способности просто... отскакивают от врагов, не находя точки приложения. — Тогда, может, применишь своё Кружитцу? — крикнул в ответ Кай, с трудом поднимаясь на ноги, пошатываясь. И тут же спохватился, увидев её растерянное, беспомощное лицо. — Ой... Да... Извини. Забудь. Глупость сказал. Они не успели ничего предпринять. Один из воинов, мгновенно оценив ситуацию, прыгнул с высоты, нацелившись прямо в центр их разрозненной группы. Его копьё было нацелено в самое сердце. Но Ллойд, собрав последние силы и превозмогая леденящее оцепенение, рванулся вперёд. Его зелёный меч, вспыхнув с новой, отчаянной силой, описал широкую, смертоносную дугу, и тяжёлый воин был отброшен прочь, с грохотом врезавшись в колонну, которая жалобно затрещала. — Ты была права, Сора, — тяжело, с хрипом, дыша, сказал Ллойд, и его взгляд, наконец, прояснился, став твёрдым и ясным. — Мои видения, мои кошмары не управляют мной. Только мы сами, и никто другой, в ответе за свою судьбу. Ниндзя, ободрённые его словами, снова сплотились, плечом к плечу, и начали методично, шаг за шагом, теснить врагов к краю площадки. Казалось, ещё одно усилие, и они переломят, наконец, ход этой неравной битвы. — Пришёл конец твоему грязному, подлому захвату Облачного Королевства, Рас! — крикнул Ллойд, высоко поднимая сверкающий меч. — Не так быстро, Зелёный ниндзя, — голос Раса прозвучал сверху ледяным, спокойным, почти скучающим тоном, словно всё происходящее было для него не более чем скучным спектаклем. — Синдер. Время пришло. Воздух вокруг ниндзя внезапно сгустился, стал вязким, как кисель, превращаясь в густой, удушливый, едко пахнущий серый туман. Он застилал глаза, проникал в лёгкие, вызывая кашель и головокружение. Из этой плотной, непроглядной пелены, как чёрт из табакерки, материализовался Синдер и нанёс сокрушительный удар. Кай, обладающий молниеносной реакцией, едва успел парировать, отскочив назад и выставив перед собой огненный щит. Искры брызнули во все стороны. — Так вот ты какой, оказывается, — хищно ухмыльнулся Кай, ничуть не испугавшись, хотя пот градом катился по его лицу. — Слышал, в наших краях объявился какой-то новый мастер стихии дыма. И что, думаешь, это тебя спасёт? — Посмотрим, — прошипел Синдер, и его тело снова растворилось в тумане, чтобы через мгновение появиться с другой стороны, нанося новый удар. Бой вспыхнул с новой силой. Синдер, усиленный звоном гонга, двигался с пугающей, нечеловеческой скоростью, его удары были точны и сокрушительны. Кай едва успевал уворачиваться, отвечая огненными всплесками, которые, впрочем, тоже не причиняли противнику видимого вреда. Они просто проходили сквозь его дымную форму, не задевая. Вайлдфайер, несмотря на сломанную ногу, от которой она уже почти теряла сознание от боли, нашла в себе силы подняться и, опираясь на Райю, который с трудом, но вырвался из захвата, выпустила в туман ещё один, последний, отчаянный сгусток пламени. Он ушёл в пустоту, не причинив никому вреда. Бесполезно. Ллойд понимал, что они проигрывают. С каждой секундой их силы таяли, а враги, подпитываемые звоном проклятого гонга, становились только сильнее, быстрее, безжалостнее. Он взглянул на Т/и, которая, тяжело дыша, стояла рядом, прикрывая его спину и отбиваясь от наседающих воинов обломком копья. В её глазах не было страха — только усталость, граничащая с изнеможением, и та самая, знакомая ему, несгибаемая, почти безумная решимость. — Нужно уходить, — выдохнула она, сжавшись от резкой боли в боку, куда пришёлся очередной удар. — Прямо сейчас. Если мы останемся — погибнем все. Здесь и сейчас. Ллойд хотел возразить, хотел крикнуть, что ниндзя не отступают, что они должны биться до конца, что нельзя бросать друзей... но слова застряли в горле, не в силах пробиться сквозь комок горечи и отчаяния. Он видел своих друзей — израненных, обессиленных, едва стоящих на ногах. Вайлдфайер, бледная как полотно, сжимала сломанную ногу, и даже её огненная аура погасла, превратившись в жалкое подобие былого пламени. Кай с трудом поднялся, опираясь на меч, и его рука дрожала от напряжения. Арин был весь в синяках и ссадинах, на лбу запеклась кровь. Сора едва дышала, прислонившись к стене. Зейн и Ния держались из последних сил, их атаки становились всё слабее и реже. — Т/и права, — раздался тихий, но твёрдый голос Зейна. Его механические системы фиксировали критическое падение боеспособности у всех членов команды. — Сейчас единственный рациональный выход — отступить и перегруппироваться. Продолжение боя приведёт к неминуемым потерям. — Но ниндзя не отступают! — выкрикнул Ллойд, и в его голосе слышалась мучительная борьба между долгом и разумом, между честью и здравым смыслом. Кулаки его сжимались и разжимались. — Ниндзя не сдаются, — мягко, но твёрдо поправила его Ния, поддерживая Кая, который готов был рухнуть в любую секунду. — А отступить, чтобы сохранить силы и найти способ победить — это не сдача. Это стратегия. Мастер Ву учил нас, что иногда нужно отойти, чтобы потом вернуться и победить. Иначе мы все здесь и закончим, и тогда уже никто не сможет остановить Раса. Последние слова Нии прозвучали как приговор, но и как отрезвляющая правда. Ллойд ещё раз взглянул на башню, где стоял Рас, на его спокойное, почти скучающее, торжествующее лицо, на искажённую злобной радостью Джордану, которая с наслаждением наблюдала за их агонией. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Зубы скрипнули от напряжения. — Отступаем! — скомандовал он, и это слово далось ему с невероятным, чудовищным трудом, разрывая горло. Отступление было горьким и хаотичным. Они отбивались от наседающих воинов, тащили раненых, бросались в последние, отчаянные контратаки, чтобы выиграть хоть несколько драгоценных секунд. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Райю, несмотря на свои размеры и полученные раны, прикрывал их тыл, отгоняя врагов мощными ударами хвоста и струями пламени, которые хоть и не убивали врагов, но заставляли их на мгновение отступать, давая ниндзя шанс. В конце концов, они, обессиленные, окровавленные, едва волоча ноги, ввалились на борт «Дара судьбы». Корабль, будто чувствуя их отчаяние, взревел двигателями, едва дождавшись, пока последний из них переступит порог, и рванул прочь, в спасительную, непроглядную мглу рассеивающихся облаков, подальше от этого проклятого места. Внутри царила гнетущая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь хриплым, надрывным дыханием и сдавленными, мучительными стонами Вайлдфайер, которая, стиснув зубы до скрежета, изо всех сил пыталась не кричать от невыносимой боли, разрывающей сломанную ногу. Ллойд стоял у штурвала, но его остекленевший, пустой взгляд был устремлён в никуда, туда, где за кормой, в клубах облаков, только что разворачивалось их сокрушительное, позорное поражение. — Как мы можем остановить Раса, если у него... такая чудовищная сила? — его голос прозвучал глухо, сломанно, лишённый всякой надежды, всякой веры в себя. — Он даже сам не сражался. Он просто стоял наверху и смотрел, как его пешка нас уничтожает. Позволил нам увидеть, на что способен его самый новый солдат. Как игрушку новую показал. — Ллойд, мы обязательно найдём способ, — Ния подошла к нему и мягко, по-сестрински, положила руку на плечо. — Мастер Ву всегда учил нас, что... — Мастер Ву учил нас многому, Ния, — перебил её Ллойд, и в его глазах, обращённых к ней, стояла такая глубокая, вселенская беспомощность, такая боль, что у неё сжалось сердце. — Но он не учил нас этому. Он не учил, как противостоять силе, которая ломает сами основы стихий, которая превращает наших друзей в беспомощных кукол. Кто теперь может нас научить? Кто? Вопрос повис в спёртом, пропитанном запахом крови, пота и страха воздухе каюты, не находя ответа. Один за другим израненные, разбитые ниндзя молча расходились по своим каютам — кто-то, чтобы перевязать раны, кто-то, чтобы просто упасть на койку и, наконец, закрыть глаза, пытаясь забыть этот кошмар, хотя бы на несколько часов. Т/и не стала отдыхать. Она, стиснув зубы и с трудом игнорируя ноющую, пульсирующую боль в собственном теле, где каждый мускул, казалось, кричал от перенапряжения, методично, с ледяной, пугающей собранностью, прошла по кораблю. Она двигалась как автомат, как заведённый механизм, не позволяя себе ни минуты слабости. Она аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, обработала ссадины и ушибы Арину, который морщился, но мужественно терпел. Помогла Зейну с диагностикой повреждённого сканера, хотя её познания в механике были далеки от совершенства, но она хотя бы подавала ему инструменты. А затем, достав свою неизменную, заветную баночку с монастырской мазью, наложила тугую, профессиональную, как учил её Ллойд, повязку на сломанную ногу Вайлдфайер. Та только недовольно фыркнула, отводя взгляд, но сопротивляться не стала — слишком велика была боль, чтобы спорить. Её огненная грива потускнела и обвисла, делая её похожей на побитую, но не сломленную кошку. — А где Ллойд? — тихо спросила Т/и у Нии, закончив с перевязками и вытирая руки окровавленной тряпкой. — В своей каюте, наверное, — Ния устало вздохнула, проведя рукой по лицу, стирая пот и копоть. — Думает. Пытается понять, что теперь делать. Он очень тяжело переживает поражения. С детства так. Берёт всё на себя. Т/и кивнула и, не говоря больше ни слова, направилась по узкому коридору. Она нашла его каюту, постояла секунду перед дверью, собираясь с духом, и тихо постучала. — Ллойд? Тишина. Только глухой, равномерный гул двигателей за стеной. Она толкнула дверь и вошла. Он сидел на краю узкой, почти аскетичной койки, сгорбившись так, словно на его плечи давила тяжесть всех миров. Уткнувшись невидящим, отсутствующим взглядом в свои скрещенные руки, которые мелко, едва заметно дрожали. Его плечи были напряжены до такой степени, что, казалось, ещё немного — и они просто не выдержат этой чудовищной нагрузки, сломаются, рассыплются. — Ллойд? — повторила она тише, делая шаг внутрь и осторожно, почти беззвучно, прикрывая за собой дверь, отсекая шум коридора. Он вздрогнул, словно выныривая из глубокого, тёмного, бездонного омута, и медленно, с видимым усилием, поднял голову. В его глазах, когда он увидел её, мелькнуло что-то сложное, не поддающееся определению — то ли удивление, то ли робкая, призрачная надежда, то ли острая, режущая боль. Она стояла в проёме, освещённая тусклым светом из коридора, а потом, не дожидаясь приглашения, не спрашивая разрешения, подошла ближе и опустилась перед ним на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, чтобы видеть его глаза. В её руках, как и тогда, в его келье, были та самая знакомая баночка с тёмной, густой мазью и чистые, белые, как первый снег, бинты. — Я пришла помочь, — сказала она просто, без лишних слов, без пустых утешений. Её голос звучал ровно и спокойно, но в этой ровности чувствовалась та глубинная, несгибаемая, стальная сила, которая всегда в ней была, которую она пронесла через всю свою жизнь. — Мы все сейчас на пределе, на последнем издыхании. Но чтобы думать, чтобы искать выход, нужно сначала дать телу передышку. Иначе голова откажется работать. Иначе мы просто сломаемся. — Как ты можешь быть такой спокойной? — вырвалось у него, и голос его сорвался, в нём слышалась такая мука, такая глубина отчаяния, что у неё защемило сердце. — Я их веду, Т/и! Я тот, кто должен находить выход, должен вести их за собой, защищать! А сегодня я... я привёл их прямо в ловушку. Как слепого котёнка. Я не смог их защитить. Я должен найти способ, я обязан... я не могу их подвести. Я... — Его дыхание участилось, стало прерывистым, сбивчивым, в глазах заметались знакомые, пугающие тени надвигающейся панической атаки. Он начал заваливаться в ту самую чёрную яму, из которой так трудно выбраться. Она не стала перебивать его пустыми, ничего не значащими фразами. Не стала говорить, что всё будет хорошо, что они обязательно что-нибудь придумают. Она просто протянула руку и взяла его ладонь в свою — ту самую, что судорожно сжимала край койки, ту, что дрожала крупной, неконтролируемой дрожью. Её прикосновение было твёрдым, уверенным и удивительно тёплым, живым. — Ты должен, Ллойд, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Ты должен, и ты обязательно сможешь. Потому что ты сильный. Потому что ты не один. Потому что мы все здесь. Но сначала — выдохни. Просто выдохни. Соберись. Один шаг за раз. Сначала — дыши. Потом — займёмся ранами. Потом — будем думать. Всему своё время. Не забегай вперёд. Она аккуратно, почти невесомо, боясь сделать ему больно, отогнула порванный и прожжённый в нескольких местах рукав его костюма. Ткань, пропитанная потом и кровью, противно хрустела. Под ним открылся огромный, уже начавший наливаться густым, болезненно-багровым, почти чёрным цветом синяк — след от мощного, сокрушительного удара Синдера, от которого Ллойд едва не потерял сознание. Т/и нахмурилась, но ничего не сказала. Она открыла баночку, и по каюте разнёсся горьковатый, терпкий, травяной запах — запах монастырских лечебных сборов, запах дома. Она нанесла на кончики пальцев немного густой, прохладной мази и начала осторожно, но уверенно, с заботой, на которую только была способна, втирать её в ушибленное место. Её движения были точными, почти медицинскими, но в них чувствовалась странная, успокаивающая, убаюкивающая ритмичность, словно она делала это сотни раз. Она что-то тихо напевала себе под нос — не песню, не мелодию, а просто бессловесный, успокаивающий мотив, который, казалось, сама не осознавала. Этот мотив когда-то давно, в другой, забытой жизни, напевала ей одна из немногочисленных добрых служанок в бесконечных, холодных коридорах Имперского дворца, укачивая перед сном, когда маленькая Т/и не могла уснуть от страха и одиночества. Сейчас этот древний, детский мотив лился сам собой, не требуя усилий, проникая в самую душу. Ллойд смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, заворожённый этим зрелищем. И постепенно, с каждой секундой, с каждым её движением, с каждым тактом этого тихого напева, дрожь в его руке, которую она сжимала, утихала, а потом и вовсе прекратилась. Напряжение, сковывавшее плечи, спину, каждую мышцу, начало медленно, с неохотой, отступать, сменяясь сначала удивлением, а затем чем-то другим, гораздо более тёплым и от того бесконечно смущающим. Он смотрел, как её пальцы, обычно такие быстрые, резкие и смертоносные в бою, сейчас движутся с бережной, почти хрупкой осторожностью, словно она прикасается к самому дорогому, что у неё есть. Видел, как её длинные, тёмные ресницы отбрасывают лёгкие, трепетные тени на её щёки, как непослушная прядь чёрных, как смоль, волос выбилась из строгого, собранного на затылке пучка и теперь падала на лицо, мешая ей, касаясь её губ. Она закончила, аккуратно, виток за витком, закрепив чистый, белый бинт на его руке. И только тогда, закончив своё дело, подняла на него глаза. И в этот самый момент, словно повинуясь не разуму, а какому-то глубинному, древнему инстинкту, его рука, будто живущая своей собственной жизнью, сама собой медленно, почти нерешительно, поднялась и потянулась к её лицу. Его пальцы, ещё хранившие тепло её ладони, ещё пахнущие мазью, осторожно коснулись той самой выбившейся пряди и, с нежностью, которой он, казалось, сам от себя не ожидал, которую не знал в себе, заправили её ей за ухо. Его пальцы скользнули по её виску, по щеке, и на одно бесконечное, выпавшее из времени мгновение задержались там, чувствуя подушечками невероятную мягкость и живое, пульсирующее тепло её кожи. Она замерла, не смея дышать. Он наклонился чуть ближе. Расстояние между ними сокращалось с мучительной медленностью. Дыхание перехватило, в груди всё сжалось в тугой, горячий комок. Шум работающих двигателей, ноющая боль от ран, леденящий страх перед неизвестным будущим, тяжесть только что пережитого поражения — всё это вдруг отступило, исчезло, растворилось в той звенящей, натянутой как струна тишине, что повисла между ними. Он видел, как её глаза, обычно такие внимательные, всё подмечающие и умело скрывающие любые эмоции за непроницаемой стеной, сейчас широко распахнулись, впуская его в самую свою глубину. Видел, как по её щекам, от шеи к скулам, разливается лёгкий, тёплый, едва заметный в мягком полумраке каюты румянец, делая её ещё более живой и прекрасной. Он остановился в каком-то сантиметре от её губ. Его взгляд, полный немого, отчаянного вопроса, мольбы и надежды, искал ответ в её глазах. И в этой крошечной точке пространства, в этой секунде, выпавшей из реальности, для них двоих больше не существовало ничего — ни проигранной битвы, ни грядущей, неотвратимой угрозы, ни целого мира, готового рухнуть в бездну. Был только этот миг, это тепло, этот безмолвный вопрос и два бешено колотящихся сердца, готовых выпрыгнуть из груди.