Глава 9: Привал

      Бесконечный лабиринт подземных ходов казался исполинским, дремлющим организмом, медленно, но верно переваривающим своих случайных пленников. Вдали от проклятых берегов Реки Сандзу воздух стал заметно суше, пропал запах потустороннего ладана, но первобытная тяжесть, давящая на плечи, никуда не исчезла. Здесь, в глубоких, нетронутых недрах японской земли, само время теряло свой смысл, безжалостно растягиваясь в одну сплошную, агонизирующую пульсацию боли. Беглецы шли в абсолютном, гнетущем молчании, которое нарушалось лишь тихим шуршанием изодранного шёлка, скрипом качественных кожаных ремней портупеи и тяжёлым, неровным дыханием.       Вергилий держался на ногах исключительно на чистой силе воли, выкованной годами жесточайшей, бесчеловечной муштры. Но объективная реальность была безжалостна: он был всего лишь человеком. Просто хрупким смертным из плоти и крови, волей случая оказавшимся в кошмарном царстве ёкаев и демонов, где сами законы физиологии неумолимо работали против него. Кровь продолжала медленно, но верно пропитывать плотную ткань форменных брюк, делая каждый последующий шаг изощрённой пыткой. Лёгкие горели от недостатка кислорода в спёртом воздухе подземелья. Перед глазами назойливо плясали чёрные точки.       «Шаг. Ещё один шаг. Не смей падать», — мысленно приказывал себе, до хруста сжимая побелевшие челюсти.       В воспалённом сознании снова и снова звучал холодный, презрительный голос отца. Английский лорд категорически не терпел проявлений слабости. Герцог учил своих сыновей быть идеальными машинами для убийства, не знающими ни физической боли, ни банальной усталости. Но сейчас, в этой сырой пещере, в тысячах миль от родного поместья, родовое высокомерие аристократа с треском разбивалось о суровую правду: его тренированное тело сдавало. Ноги налились неподъёмной тяжестью, а рукоять верной катаны Ямато, обычно казавшаяся естественным продолжением руки, сейчас оттягивала пояс свинцовым грузом. Охотник всё чаще приваливался плечом к неровным стенам туннеля, оставляя на острых камнях тёмные, влажные мазки.       Роксана, шедшая на пару шагов впереди, вдруг резко остановилась. Пушистые лисьи уши, надёжно скрытые под спутанными, слипшимися от могильной грязи и пота волосами, нервно, чутко дёрнулись. Она отчётливо слышала, как сбивается с ровного ритма загнанное сердце чужака. Чувствовала густой, железистый запах свежей крови, который легко перебивал даже едкую вонь подземной плесени. Девушка спиной, на одних инстинктах ощущала, как предательски дрожат колени воина. Кицунэ устало прикрыла глаза, тяжело, со свистом выдохнув. Внутри её сущности ожесточённо боролись два противоречивых начала. Одно, дикое и звериное, вкрадчиво шептало:       «Оставь его здесь. Он — безжалостный охотник. Сам загнал себя в эту гибельную ловушку. Без обузы ты пойдёшь вдвое быстрее».       Но второе… память непрошеным гостем подкинула ей картинку из далёкого, почти стёртого веками прошлого. Крошечная, испуганная лисичка-полукровка пряталась в тёмном, пропахшем сыростью крестьянском погребе от разъярённой толпы с факелами. И тогда рядом с ней, в такой же кромешной тьме, затаив дыхание сидел мальчишка — человеческий детёныш, чуть старше неё, случайно оказавшийся там же. Он тоже был напуган до смерти, но не выдал её. Ситуации были пугающе, до абсурда похожи. Снова сырая тьма, снова человек рядом. Только теперь этот человек пришёл, чтобы её убить, но до сих пор не убил.       Роксана медленно обернулась. Светящиеся рубиновые глаза в густом полумраке встретились с его ледяным, но явно затуманенным болью взглядом. Вергилий стоял, тяжело, всем весом опираясь на ножны меча, словно на старческую трость; широкая грудная клетка судорожно вздымалась. Бледное, аристократичное лицо густо покрылось липкой, нездоровой испариной.       — Мы делаем привал, — голос проводницы прозвучал глухо, многократным эхом отразившись от влажных сводов.       Англичанин мгновенно напрягся. Его длинные пальцы инстинктивно, до побеления костяшек сжались на рукояти Ямато. Гордость, упрямая и абсолютно слепая, немедленно взбунтовалась.       — В этом нет… никакой необходимости, — процедил европеец сквозь стиснутые зубы, с видимым усилием пытаясь выпрямить спину.       Роксана издала короткий, сухой смешок, в котором не было ни единой капли веселья — лишь горькое осознание абсурдности ситуации. Она сделала плавный шаг к нему; босые, стёртые в кровь ноги бесшумно ступали по острым камням.       — Не лги мне, англичанин. И, что куда важнее, не лги самому себе, — предельно жёстко ответила кицунэ, гордо вздёрнув подбородок. — Ты истекаешь кровью, как недорезанный боров. Твой пульс грохочет так, что его слышно за добрую милю. Если ты свалишься здесь без сознания, я не стану тащить твою тяжёлую тушу на собственном горбу. Сядь, пока не упал сам. Это не вежливая просьба.       Вергилий хотел ответить хлёсткой резкостью, поставить дерзкого, зарвавшегося демона на подобающее место, но мир вокруг внезапно, тошнотворно качнулся. Твёрдый пол предательски ушёл из-под ног. Резкая, ослепляющая вспышка боли прострелила повреждённое бедро, и охотник, не удержав равновесия, тяжело, с глухим стуком осел на холодную землю, привалившись спиной к неровной каменной стене. Меч с жалобным звоном ударился о породу. Человек бессильно закрыл глаза, искренне ненавидя себя за эту минутную, позорную слабость перед существом, которое он был обязан уничтожить.       «Она спасла меня. Зачем?» — эта мысль раскалённым гвоздем сидела в голове тактика, не давая покоя. — «Она рисковала собой на берегу Сандзу. И сейчас… она была взволнована. Искренне боялась за мою жизнь?»       Это было совершенно нелогично. Абсурдно. Демоны не знают сострадания к людям. Когда мужчина снова открыл глаза, то, что он увидел, заставило его внутренне подобраться, как перед прыжком. Болезненную сонливость как рукой сняло. Роксана не стала садиться отдыхать. Вместо этого ёкай грациозно опустилась на колени прямо посреди узкого прохода. Девушка поднесла к губам свои собственные, изящные пальцы, на которых уже бурой коркой запеклась кровь, и без малейших колебаний, резким движением прокусила подушечку большого пальца острым лисьим клыком. Немедленно выступила свежая, тёмная капля.       Вергилий до предела напряг мышцы, готовый в любую секунду молниеносно выхватить клинок из ножен. Магия крови. Самая грязная, самая древняя и непредсказуемая вещь в богатом арсенале японских ёкаев. Лисица, совершенно не обращая внимания на его настороженный, хищный взгляд, плотно прижала кровоточащий палец к гладкому каменному полу. Начала быстро, уверенно выводить сложные, извилистые иероглифы. Тонкие линии ложились одна за другой — древние, могущественные кандзи, символы абсолютного сокрытия и защиты, которые не использовались в человеческом языке уже сотни лет.       Бледные губы беззвучно зашевелились. Затем в мёртвой, давящей тишине пещеры раздался её ритуальный шёпот — жуткий, шелестящий, больше похожий на сухой шорох палых листьев на осеннем могильном ветру. Лисица читала защитное заклинание на старом, давно забытом диалекте. Воздух вокруг начертанных кровавых символов вдруг стал неестественно плотным, тяжёлым, словно перед грозой. Вергилий физически почувствовал, как по позвоночнику пробежал колючий мороз. Кровь на сером камне едва уловимо вспыхнула тусклым, зловещим багровым светом, а затем без следа впиталась в твёрдую породу, оставив после себя лишь тёмный, пугающий след контура. Запах свежего железа причудливо смешался с резким ароматом жжёного озона.       — Барьер, — коротко, без лишних эмоций бросила Роксана, плавно поднимаясь на ноги и брезгливо слизывая остатки крови с прокушенного пальца. Рубиновый взгляд был абсолютно спокоен. — Искажает запахи и звуки. Твари с нижних ярусов пройдут мимо, ничего не заметив.       Охотник молчал. В обычно холодном, расчётливом разуме сейчас царил первозданный хаос.       Дождь лил не переставая третьи сутки, превращая дороги Северной Англии в непролазное месиво. Война, казалось, пропитала здесь саму землю запахом железа и гнили. Вергилий ехал во главе небольшого отряда, зябко кутаясь в промокший шерстяной плащ. В те годы в его взгляде ещё не было того ледяного спокойствия, которое позже станет его визитной карточкой. В нём ещё жила юношеская гордыня и упрямое желание доказать отцу, что мир не делится лишь на чёрное и белое.       «Доверять — значит подставить горло под нож», — хрипел в его воспоминаниях голос отца, сопровождаемый звоном тренировочных клинков. — «Монстры носят разные маски. Иногда они выглядят как люди. Иногда они и есть люди».       Вергилий тряхнул головой, отгоняя наваждение. Отец был фанатиком. Охотником, потерявшим способность видеть за тенями чудовищ что-то ещё.       — Командир, впереди движение! — хриплый окрик Томаса, его правой руки, вырвал Вергилия из раздумий.       Они спешились у разрушенной каменной стены старой часовни. В грязи, прижимаясь друг к другу в поисках тепла, сидели трое: седовласый мужчина, женщина с осунувшимся лицом и кто-то, закутанный в тряпье, кого женщина баюкала на руках. Иностранцы. Враги, если судить по кроям их изодранных одежд. Вергилий положил ладонь на эфес меча и шагнул вперёд. Мужчина вскинул голову. В глазах плескался такой первобытный, животный ужас, что рука молодого солдата сама собой соскользнула с рукояти.       — Пощады… — прохрипел чужак на ломаном, исковерканном английском, выставляя перед собой грязные, трясущиеся руки. — Мы не солдаты. Мы… бежать. Голод. Пожалуйста, сэр.       — Они из-за границы, Вергилий, — тихо, но твердо произнёс подошедший Томас. — Шпионы или мародеры. Приказ ясен. Их нужно кончать.       Женщина зарыдала, крепче прижимая к себе свёрток. Вергилий посмотрел на их впалые щеки, на дрожащие плечи.       «Монстры носят разные маски», — снова всплыло в голове. Но какие же это монстры? Это были жертвы жернова войны, перемоловшего их жизни.       — Они истощены, Томас, — процедил Вергилий, чувствуя внезапный прилив раздражения. Ему до смерти надоело видеть угрозу в каждом несчастном. — Мой отец перерезал бы им глотки, даже не дослушав. Но я не он. — Повернулся к чужеземцам: — Вставайте. Мы доведём вас до границы нашего лагеря. Там вас накормят и решат, что с вами делать.       В глазах мужчины мелькнула вспышка — Вергилий принял её за слезы не верящей благодарности. Путь до лагеря занял несколько часов. Иностранцы едва плелись в хвосте отряда, тяжело дыша и спотыкаясь на каждом шагу. Вергилий чувствовал странное удовлетворение. Он поступил правильно. Человечно. Доказал самому себе, что не стал бездушной машиной для убийств, которую так старательно лепил из него отец. Английский лагерь показался впереди сквозь пелену дождя. Зарево костров отражалось в лужах. Дозорные на вышках, узнав отряд Вергилия, начали опускать тяжёлые ворота.       — Почти пришли, — бросил Вергилий, оборачиваясь к спасенным. — Там вы будете в безопас…       Он не успел договорить. То, что произошло дальше, заняло не больше нескольких ударов сердца, но в памяти Вергилия этот момент отпечатался растянутым, кровавым кошмаром. Жалкая, дрожащая женщина вдруг распрямилась с грацией атакующей гадюки. Сверток тряпья, который она баюкала на руках, полетел в грязь, обнажая спрятанный арбалет. Тихий щелчок — и болт пробил горло дозорному у ворот. В ту же секунду седовласый старик, хромавший всю дорогу, оказался за спиной Томаса. Тускло блеснула сталь узкого стилета. Из перерезанной глотки друга вырвался влажный хрип, и горячая кровь брызнула прямо на лицо застывшего в шоке Вергилия. Это были не беженцы. Это были элитные убийцы, использовавшие его милосердие как троянского коня, чтобы подобраться к укреплениям.       — В укрытие! — заорал Вергилий, выхватывая меч, но было поздно.       Из подлеска уже летели стрелы, а «беженцы» с нечеловеческой скоростью вырезали авангард отряда. Идеализм Вергилия умирал прямо сейчас, захлёбываясь в крови его людей. Он бросился на мужчину со стилетом. В голове больше не было мыслей о милосердии — только ярость и оглушающее чувство собственной вины. Их клинки скрестились со звоном, разрезавшим шум дождя. Шпион был невероятно быстр. Ушёл от рубящего удара Вергилия, скользнул под его руку и с силой всадил кинжал ему прямо под ключицу. Лезвие провернулось в плоти, скрежетнув по кости. Боль была ослепляющей, белой, выжигающей все эмоции.       Вергилий зарычал, перехватил руку убийцы и, не обращая внимания на рвущуюся в плече плоть, вогнал свой меч прямо в живот врагу. Мужчина осел в грязь с застывшей на губах ухмылкой. Упал на колени, зажимая хлещущую из-под ключицы рану. Вокруг кипел бой, лагерь поднимался по тревоге, но молодой Охотник не слышал ничего, кроме шума крови в ушах. Он смотрел на остекленевшие глаза убитого им Томаса. На женщину, которую уже пронзили копьями подоспевшие стражники.       «Доверять — значит подставить горло под нож».       Отец был прав. Отец был чертовски прав. Сидя в грязи, смешанной с кровью тех, кто доверился ему, Вергилий дал себе клятву. Больше никаких сомнений. Никакой жалости. Никакого доверия к тем, кто находится по ту сторону его клинка. И этот шрам, пульсирующий адской болью, станет вечной печатью его клятвы.       И вот теперь он, человек, с раннего детства обученный хладнокровно убивать людей и демонов, сидел под надёжной защитой кровавой магии. Это с хрустом ломало все шаблоны, опровергало и слова отца, и его собственный горький опыт. Зачем она это делает? Почему тратит последние силы, защищая его, хотя могла бы просто раствориться в тенях подземелья? Роксана, явно не дожидаясь ответа или благодарности, молча отошла в самый тёмный угол пещеры, как можно дальше от чужака. Тяжело опустилась на камни, плотно прижав колени к груди. Адреналин от недавнего отчаянного бегства начал стремительно спадать, уступая место ноющей, пульсирующей боли в её собственном, израненном теле. Наступила гнетущая тишина, прерываемая лишь неровным дыханием двух заклятых врагов.       Кицунэ медленно, мучительно морщась от каждого микродвижения, потянула за край изодранного шёлка, осторожно стягивая грязную ткань с правого плеча, чтобы осмотреть пострадавший бок. Вергилий, сидевший у противоположной стены, невольно перевёл на неё внимательный взгляд.       На бледной, алебастровой коже девушки зияла уродливая, глубокая рваная рана. Края плоти были чудовищно, варварски измочалены, густо покрыты твёрдой коркой запёкшейся крови и щедро смешаны с мелкой каменной крошкой. Феноменальная память Вергилия мгновенно, в мельчайших деталях перенесла его на несколько часов назад. Тот самый момент, когда под их ногами внезапно рухнул ненадёжный каменный свод. Он живо вспомнил тошнотворное чувство неожиданной невесомости, оглушительный грохот масштабного обвала и тот миг, когда они вместе, в облаке пыли, полетели в абсолютную тьму. Отчётливо вспомнил, как в слепом, неконтролируемом падении они с силой ударились о выступающий скальный карниз.       Англичанин тогда чудом отделался лишь жестоким ушибом, но только теперь кристально ясно понял, почему. Роксана приняла весь основной, дробящий кости удар на себя. Это не лезвие его катаны безжалостно распороло её плоть. Это был острый, как бритва, базальтовый шип породы, о который полукровка со всего размаху проехалась незащищённым боком, когда они кубарем летели в бездну. Камень буквально, с мясом вырвал кусок её плоти.       Осознание этого непреложного факта ударило по Вергилию куда сильнее, чем пульсирующая физическая боль в бедре. Он — потомственный солдат, привыкший нести полную, безоговорочную ответственность за каждое своё тактическое действие, за каждую отнятую чужую жизнь. Но сейчас прямо перед ним сидело существо, которое было жестоко искалечено просто потому, что оказалось рядом с ним в момент природной катастрофы. Более того, эта девчонка не бросила его умирать после этого.       В груди опытного охотника образовался тяжёлый, обжигающе холодный ком. Это было совершенно чуждое, пугающе обезоруживающее чувство для убийцы. Наблюдать за тем, как её тонкие, предательски дрожащие пальцы безуспешно пытаются очистить воспалённые, изувеченные камнем ткани, было… невыносимо интимно и по-настоящему жутко. Мужчина внезапно почувствовал себя незваным, грубым гостем, бессовестно подглядывающим за чужой, незаслуженной агонией. Справиться с этим внутренним моральным диссонансом было на порядок сложнее, чем разрубить любого демона преисподней.       Вергилий резко отвёл взгляд, уставившись на свои перепачканные запёкшейся грязью сапоги. Тонкая линия бескровных губ сжалась в напряжённую, суровую полоску. Роксана тоже, сквозь пелену боли, почувствовала этот взгляд. Тяжёлый, пронизывающий насквозь, но при этом странно лишённый привычного, ледяного холода убийцы. Девушка подняла глаза и успела заметить, как человек поспешно отворачивается, словно застигнутый врасплох за постыдным занятием. В её груди странно, болезненно кольнуло совершенно нетипичное, сложное чувство. Ей вдруг стало до одури, до паники неловко сидеть вот так, полуобнажённой, выставляя напоказ свою жалкую уязвимость перед надменным английским лордом.       В приступе паники, продиктованной внезапным, чисто женским смущением, попыталась быстро, неловким движением натянуть жёсткий от засохшей крови шёлк кимоно обратно на обнажённое плечо, чтобы поскорее скрыться, спрятаться за тканью от чужих глаз. Но её ослабевшие пальцы предательски дрогнули. Грубая, задубевшая материя жестоко зацепилась за самый чувствительный, воспалённый и оголённый край раны. Ёкай не сдержалась. Из груди невольно вырвался тихий, но пронзительный, болезненно сдавленный всхлип; девушка до крови прикусила нижнюю губу, рефлекторно согнувшись пополам от прострелившей всё тело ослепительной боли.

***

      Безумная, тошнотворная скачка сквозь кромешную тьму казалась Данте бесконечной. Теневые щупальца, обвившие тело наёмника с силой стальных цепей, волокли его по извилистым, склизким норам с такой немыслимой скоростью, что воздух со свистом выбивало из лёгких. Острые каменные выступы безжалостно били по рёбрам, плечам и спине, а лицо то и дело обдавало ледяным могильным сквозняком и смрадом тысячелетней гнили. Охотник до скрежета стиснул зубы, чтобы не откусить себе язык на очередном крутом повороте. Руки онемели, плечевые суставы горели огнём от неестественного положения, и сейчас европейцу оставалось лишь покорно играть унизительную роль багажа. Наконец, стальная хватка тьмы резко ослабла. С глухим, влажным стуком Данте вылетел из узкой каменной трубы и, с грохотом проехавшись спиной по какой-то куче дребезжащего хлама, тяжело рухнул на пол.       — Твою же мать… — хрипло простонал мужчина, сплёвывая горькую, отдающую плесенью пыль. — Эй! Ты бы хоть предупреждал об остановках. У меня уже морская болезнь.       Пленник с трудом перекатился на бок, тяжело дыша и пытаясь сфокусировать зрение. Пещера, в которую его притащили, представляла собой апофеоз безумного собирательства. Тусклый, свет плавающих под сводами огоньков хитодама выхватывал из мрака горы самого невообразимого барахла. Здесь гнили остатки некогда роскошного японского быта: пробитые, заржавевшие шлемы кабуто, изодранные шёлковые ширмы сёдзи, рассохшиеся бамбуковые зонты, треснувшие фарфоровые пиалы для чайных церемоний, позеленевшие от времени бронзовые монеты и… кости. Человеческие, звериные и чьи-то ещё, слишком крупные и уродливые, чтобы принадлежать обычным обитателям поверхности. Всё это было свалено в гигантские кучи на полусгнивших татами, источая удушливый запах тлена и старой крови.       Хи-хи-хи…       Извивающаяся тень, притащившая добычу сюда, начала медленно сгущаться в центре пещеры. Бесформенный туман обрёл физические очертания. Хозяин схрона оказался сгорбленным, уродливо-непропорциональным существом с длинными, волочащимися по полу когтистыми руками. Серая кожа напоминала высохший пергамент, а на плоском, безносом лице сияли два огромных, жёлтых глаза-блюдца; широкая пасть, полная гнилых клыков, растянулась в предвкушающей улыбке.       — Моё! Всё моё! И ты теперь — тоже мой! — проскрежетал ёкай, потирая костлявые ладони и облизываясь длинным, раздвоенным языком.       Существо начало верещать на грубом, булькающем диалекте, то и дело прижимая костлявые ладони к груди и жадно облизываясь длинным, раздвоенным языком. Данте не понимал ни единого звука из этой гортанной японской тарабарщины, но красноречивые жесты говорили сами за себя: тварь откровенно радовалась новому пополнению своей коллекции. Дух начал кружить вокруг наёмника, шумно принюхиваясь, словно стервятник к свежей падали. Пленник попытался сесть, тяжело опираясь на локоть. Взгляд цепко, по-собачьи пробежался по горам хлама. И вдруг, среди ржавых обломков чьих-то кирас и сгнившего дерева, он увидел его.       Знакомая тяжёлая рукоять, увенчанная рогатым черепом, и часть широкого, безупречно чистого стального лезвия, чудом не тронутого ни ржавчиной, ни грязью. Мятежник. Его двуручный меч, утерянный во время обвала, каким-то немыслимым образом оказался в сокровищнице этого мелкого барахольщика. Сердце охотника радостно ёкнуло, но лицо осталось непроницаемой маской скучающего циника.       — Неплохая коллекция, приятель, — хмыкнул Данте на английском, медленно, дюйм за дюймом, отталкиваясь ногами и незаметно пятясь назад, в сторону завала с мечом. — Хотя, знаешь, принципы фэн-шуй тут явно нарушены. Слишком много черепов в секторе богатства.       Ёкай внезапно замер. Жёлтые глаза-блюдца сузились, а щели, заменяющие ноздри, хищно раздулись. Тварь приблизила уродливую морду почти вплотную к лицу человека, шумно втягивая спёртый воздух. Игривый настрой духа вмиг испарился, сменившись злобным, алчным шипением. Монстр отскочил назад, яростно тыча в чужака когтистым пальцем.       — Ты убил его! — взвизгнул ёкай, отскакивая назад и указывая на охотника когтистым пальцем. Тварь задрожала от возбуждения, голос сорвался на восторженный хрип. — Ты убил слугу Хозяина! Того рогатого дурака, что сторожил верхние перевалы! О-о-о, Повелитель будет так доволен! Он обещал горы золота! Обещал души! Он много заплатит за тушу, убившую его генерала!       Охотник чуть вздёрнул бровь. Японского он не знал от слова совсем, но тут в памяти невольно всплыли нудные, полные высокомерия лекции Вергилия. Брат, одержимый местной культурой и историей, в перерывах между тренировками заставлял его зубрить хотя бы базовые термины.       «Они — демон, Данте. Тайсё — предводитель, генерал. Запомни это, если не хочешь лишиться головы в первый же день в чужой стране».       «Ага, значит «генерал демонов», — мысленно хмыкнул охотник, складывая два и два на основе пантомимы ёкая. — «Выходит, тот рогатый здоровяк с дубиной, которого мы с братишкой пустили на фарш в деревне, был чьим-то важным генералом? Какая досада».       Тварь продолжала надрываться на своём булькающем языке, дрожа от возбуждения. Судя по интонациям, барахольщик предвкушал солидную награду от своего неведомого хозяина за поимку убийцы командира. Пока дух распинался, Данте продолжал своё незаметное движение спиной назад. Ещё пара дюймов. Связанные за спиной руки нащупали холодный, неровный край проржавевшей кирасы. Дальше. Пальцы скользнули ниже, натыкаясь на что-то обжигающе ледяное и идеально гладкое. Остриё Мятежника.       — Слушай, дружище, произошла чудовищная ошибка, — бархатным, успокаивающим тоном начал Данте, привлекая внимание монстра на себя и абсолютно игнорируя языковой барьер. В этот момент он напряг заведённые за спину руки, до боли в суставах выворачивая запястья так, чтобы натянуть толстую пеньковую верёвку прямо поверх отточенной стали клинка. — Я просто скромный путешественник. Заблудился, искал горячие источники, а тут какие-то рогатые парни начали размахивать дубинами. Самооборона, слышал о таком?       Тварь, явно уловив насмешку в тоне чужака и заметив его подозрительные движения, издала утробный рык. Теневая аура начала угрожающе сгущаться.       — Я оторву тебе ноги, чтобы ты не сбежал! Хозяину нужна только твоя голова и сердце!       Данте стиснул зубы. Рискуя глубоко порезать собственные пальцы, с силой начал тереть натянутую верёвку о край лезвия. Вонь от дыхания теневого барахольщика ударила в лицо с такой силой, что у наёмника заслезились глаза. Ёкай оказался проворнее. Поняв, что ценная «игрушка» вот-вот сорвётся с крючка, существо с булькающим визгом прыгнуло, придавив европейца к полу всем своим костлявым, невыносимо тяжёлым весом. Когтистые, холодные как лёд пальцы мёртвой хваткой впились в челюсть Данте, заставив его запрокинуть голову. Густая, чёрная слюна капнула прямо на кожаный воротник красного плаща.       Свободная рука твари метнулась куда-то в кучу мусора и выудила оттуда кусаригаму — старинный японский серп на цепи. Изогнутое лезвие было сплошь покрыто бурой, чешуйчатой ржавчиной и хлопьями чьей-то давно засохшей плоти. Дух занёс жуткое орудие над лицом пленника; жёлтые глаза маниакально сузились, а рот растянулся в безумном, предвкушающем оскале. Данте стиснул челюсти так, что желваки заходили ходуном. Руки за спиной отчаянно рванули верёвку, пытаясь порезать упрямые нити о клинок.       — Эй, полегче, урод! — прорычал мужчина сквозь сцепленные зубы. — Если ты засунешь эту ржавую открывалку мне в рот, я умру не от потери крови, а от столбняка! У вас тут вообще слышали о санитарных нормах?!       Серп со свистом рассёк спёртый воздух, стремительно опускаясь к его губам… И в этот самый момент тьму пещеры разорвала ослепительная вспышка синего света. Оглушительный треск электрического разряда ударил по барабанным перепонкам. Молния, толстая и мощная, как ствол векового дерева, с рёвом пронеслась над головой Данте и врезалась прямо в кучу старинных доспехов за спиной ёкая. Металл со звоном брызнул во все стороны фонтаном раскалённых осколков. Теневой воришка истошно взвизгнул от неожиданности, выронил ржавый серп и кубарем слетел с груди своей жертвы.       У входа в пещеру, на фоне клубящегося подземного мрака, стояли две фигуры. Мэри тяжело дышала, пушистые волчьи уши были плотно прижаты к голове, а когти на руках удлинились, превратившись в смертоносные лезвия, с которых капала мутная вода. Триш стояла рядом; золотистая чешуя хэби всё ещё искрила остаточными разрядами магии, а вертикальные змеиные зрачки с ледяным презрением сверлили скорчившегося на полу духа.       — Отвали от нашей приманки, кусок плесени, — прорычала оборотень, делая угрожающий, пружинистый шаг вперёд.       Ёкай злобно зашипел, тело начало хаотично, рвано пульсировать. Поняв, что расклад сил кардинально изменился, мелкий пакостник решил сыграть на своём поле. Вереща проклятия, он со всей силы дёрнул за неприметную, гнилую верёвку, тянущуюся вдоль каменной стены. С потолка с оглушительным, лязгающим скрежетом сорвалась массивная бревенчатая решётка, густо утыканная острыми бамбуковыми кольями. Одновременно с этим из боковых ниш, с мерзким сухим щелчком скрытых древних механизмов, вылетел рой отравленных дротиков, метя прямо в лица незваным гостьям.       Триш даже не моргнула. Хэби плавно, словно в завораживающей замедленной съёмке, вскинула изящную руку. Вокруг ёкаев мгновенно, с оглушительным треском вспыхнул золотистый купол статического электричества. Смертоносные отравленные дротики, едва коснувшись невидимого барьера, с жалким шипением вспыхивали и осыпались на пол безвредным пеплом, не причинив спасительницам ни малейшего вреда. Мэри же вообще не стала прятаться за спасительной магией подруги. С диким, первобытным рёвом разъярённого хищника оборотень пружинисто бросилась прямо навстречу падающей решётке. Вложив всю свою чудовищную, неестественную для хрупкого женского тела силу в один сокрушительный удар, волчица с размаху впечатала сжатые кулаки в толстое, окованное железом дерево.       Раздался оглушительный треск, от которого у Данте болезненно заложило уши. Массивная конструкция просто разлетелась в щепки, осыпав влажный пол пещеры густым дождём из острых деревянных осколков. Девушки медленно вышли из осевшего облака пыли, как два безжалостных вестника грядущего апокалипсиса. На их красивых, нечеловеческих лицах не отражалось ни капли липкого страха, ни тени напряжения — лишь безграничное, ледяное раздражение от впустую потраченного времени. Мелкий дух-барахольщик в ужасе попятился, спотыкаясь о собственные сокровища. Жёлтые глаза-блюдца округлились от первобытного, парализующего ужаса. Тварь наконец осознала, что её хвалёные старинные игрушки против этих разъярённых монстров — абсолютное ничто.       — Злые! Жуткие! Ненормальные бабы! — истерично заверещал ёкай, в панике хватаясь когтистыми лапами за лысую голову. — Забирайте своё болтливое мясо! Пусть Повелитель сам с вами разбирается!       С громким, хлёстким хлопком, оставив после себя лишь густое облачко едкого чёрного дыма и резкий запах жжёной серы, теневой воришка трусливо втянулся в узкую щель между камнями и бесследно исчез, словно его тут никогда и не было. В разорённой пещере повисла тяжёлая, звенящая тишина. Данте, всё ещё неуклюже лежащий на полу среди векового хлама, медленно, кряхтя, сел. Наёмник брезгливо сплюнул на землю чёрную, вонючую слюну, оставленную монстром, и криво, с явным, неподдельным облегчением ухмыльнулся.       Мэри, тяжело дыша и втягивая выпущенные когти, подошла вплотную к европейцу. Волчица молча, но цепко оглядела его с ног до головы. Глаза придирчиво ощупали грязный красный плащ, проверили, нет ли на шее следов от удушения или глубоких порезов от ржавого серпа. Убедившись, что этот невыносимый чужак отделался лишь парой новых синяков да испорченным настроением, она едва заметно, с облегчением выдохнула, хотя её лицо оставалось суровым. Триш, застывшая у входа со скрещенными на груди руками, внимательно наблюдала за этой немой сценой. Змея не упустила из виду ни лёгкую тревогу в глазах подруги, ни её неосознанный вздох облегчения.       «Она привязывается к нему», — с ледяным беспокойством подумала хэби, чуть сузив вертикальные зрачки. — «Этот наглый, самоуверенный смертный начинает ей нравиться. Она слишком добра к нему. Слишком снисходительна к его человеческой слабости».       В груди Триш зашевелился холодный, скользкий ком застарелой, не проходящей веками ненависти. Добрая воля по отношению к людям никогда — абсолютно никогда — не приводила ни к чему хорошему. Память услужливо, с садистской точностью распахнула перед змеёй врата в её собственное прошлое, залитое кровью и весенним дождём.       Стук деревянных гэта по размытой распутицей земле. Запах мокрой соломы и цветущей сакуры, который в одночасье перебила едкая вонь горящей смолы. Тогда ёкай была до смешного наивна. Искренне верила, что её дар способен примирить два мира. В забытой богами горной деревушке Триш лечила смертные хвори отварами редких трав, отводила селевые потоки от хрупких хижин, защищала скудные посевы от мелких злых духов. Крестьяне кланялись спасительнице в ноги.       «Благословение небес», — благоговейно шептали они вслед.       До тех пор, пока не увидели правду. Достаточно было одной оплошности. Тот вечер выдался душным. Триш склонилась над лихорадящим ребёнком, убирая со лба влажные пряди, когда рукав кимоно случайно соскользнул с её плеча. В тусклом свете масляной лампы блеснула влажная, изумрудная чешуя. Мать ребёнка ахнула, отшатнувшись так резко, что опрокинула жаровню.       — Хэби… — выдохнула женщина. Мнимую человеческую благодарность в глазах в ту же секунду смыло первобытным, фанатичным страхом. — Чудовище! Ёкай!       Истошные вопли, звон храмового колокола, истерично бьющего набат. Грубые, жёсткие волокна пеньковой верёвки до хруста стянули запястья, сдирая кожу в кровь. Пленницу волокли сквозь толпу тех самых людей, чьи жизни она спасала ещё вчера. Теперь в их расширенных от ужаса и ярости глазах отражалось лишь пламя факелов и дикая жажда расправы. Тяжёлые капли начавшегося ливня били по лицу. Триш грубо швырнули на колени в грязную лужу перед наспех сколоченным эшафотом.       — Смерть твари! — надрывался староста деревни, брызгая слюной. — Руби!       Холодная сталь занесённого топора палача тускло блеснула во мраке. Люди готовились отрубить ей голову просто за то, что она родилась иной. Лезвие со свистом рассекло воздух. Но удара не последовало. Ночь разорвал оглушительный, утробный рёв, от которого задрожала земля. Топор отлетел в сторону вместе с оторванной рукой палача. Прямо из густой тени соткалась колоссальная, рогатая фигура. Они — могущественный демон, правая рука самого Повелителя — явился не для того, чтобы спасать жалкого духа. Он пришёл забирать души.       Началась бойня. Исполин двигался с пугающей грацией, превращая крестьян в кровавые ошмётки прежде, чем те успевали осознать происходящее. Деревня утонула в криках агонии, звоне ломающегося оружия и влажном хрусте костей. Багровые брызги пачкали рисовую бумагу сёдзи и заливали грязь под ногами. За считанные минуты те, кто жаждал смерти ёкая, превратились в истерзанные куски мяса. Когда последний хрип оборвался и повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя, рогатый демон медленно подошёл к связанной девушке. Его когти одним неуловимым движением рассекли путы.       — Люди жалки в своей слепоте, — пророкотал Они. Голос был подобен грому перед бурей. — Ты отдавала им свою силу, а они отплатили тебе сталью. Повелитель видит твой потенциал. Он предлагает тебе не просто жизнь, а месть и величие. Стань его клинком, служи ему, и больше ни один смертный не посмеет поднять на тебя взгляд.       Триш всё ещё стояла на коленях в грязи, смешанной с кровью её несостоявшихся палачей. Она посмотрела на откатившуюся в сторону отрубленную голову старосты, в чьих застывших глазах навсегда отпечатался ужас, а затем перевела взгляд на протянутую когтистую ладонь. Иллюзии рухнули, рассыпались влажным пеплом. В тот момент в ней умерла наивная целительница — и родилась та, чьё сердце заледенело навсегда. Змея медленно кивнула и приняла предложенную руку.       Видение рассеялось так же внезапно, как и нахлынуло, оставив после себя лишь горькое послевкусие жжёной серы на губах. Триш моргнула, возвращаясь в реальность сырой пещеры. Взгляд холодных глаз сфокусировался на Данте, всё ещё связанном и придавленном собственным мечом.       — Знаете, дамы, я, конечно, люблю эффектные, театральные появления, но вы немного затянули с выходом. Этот пахнущий помойкой парень чуть не лишил мир моего очаровательного голоса, — охотник попытался беспечно пожать плечами, но туго стянутые за спиной руки тут же отозвались острой, простреливающей болью. Затем он кивнул в сторону кучи мусора позади себя. — Раз уж вы тут, не окажете скромную услугу? Вон там, под чьим-то ржавым шлемом, лежит мой меч. Мятежник. Будьте так сказочно добры, подайте его сюда. И, раз уж на то пошло, может, снимем эти проклятые верёвки? У меня уже руки окончательно онемели.       Мэри и Триш выразительно переглянулись. В их немигающих взглядах мелькнуло нечто такое, от чего у Данте по позвоночнику пробежал неприятный, колючий холодок дурного предчувствия. Триш грациозно, словно скользя по водной глади, бесшумно подошла к куче хлама. Тонкие пальцы уверенно сомкнулись на украшенной черепом рукояти двуручного клинка. Хэби без видимых усилий вытащила тяжёлый Мятежник из-под завалов, брезгливо смахнув с его безупречного лезвия вековую пыль. Огромный меч в хрупких женских руках выглядел до жути угрожающе. Тем временем Мэри зашла Данте за спину. Охотник почувствовал, как горячие пальцы коснулись узлов на его запястьях. Натяжение грубой пеньковой верёвки внезапно, спасительно ослабло.       «Ну наконец-то. Здравый смысл победил девичью паранойю», — с искренним облегчением подумал европеец, готовясь с наслаждением размять затёкшие мышцы и забрать своё верное оружие.       Но не тут-то было.       Вместо того чтобы окончательно развязать пленника, оборотень дёрнула его руки ещё дальше назад. Данте глухо охнул от резкой боли в вывернутых суставах. В ту же секунду Триш шагнула вперёд и с размаху, плашмя прижала широкое, обжигающе холодное лезвие Мятежника прямо к его спине.       — Эй! Какого чёрта?! — искренне возмутился наёмник, чувствуя, как тяжёлая, мёртвая сталь давит на позвоночник.       Мэри не произнесла ни единого слова. Она ловко начала обматывать освободившийся длинный конец верёвки вокруг его торса, намертво, слой за слоем, приматывая двуручный меч к телу человека. Руки Данте всё ещё оставались надёжно связанными за спиной, но теперь он вдобавок превратился в нелепую, ходячую подставку для собственного сверхтяжёлого оружия.       — Вы это серьёзно? — поражённо выдохнул охотник, когда ёкай затянула последний, контрольный узел. Ему пришлось приложить немалые физические усилия, чтобы просто удержать равновесие под давящей тяжестью привязанного к спине клинка. — Вы примотали ко мне мой же собственный меч? Это какая-то новая, извращённая форма местного японского пыточного искусства, о которой мне не рассказывали? Я теперь похож на навьюченного мула!       Мэри медленно обошла его спереди. В её глазах больше не было ни следа недавней ярости или раздражения — только глубокая, смертельная усталость и искренняя тревога. Подошла вплотную, тяжело вздохнув, и мягко, но настойчиво взяла европейца за лацканы кожаного плаща, заставив рослого мужчину невольно наклониться. Их лица оказались в считанных дюймах друг от друга. Данте отчётливо почувствовал резкий запах мокрой шерсти, адреналина и старой крови, исходящий от неё.       — Слушай меня очень внимательно, — голос её звучал тихо, без угрожающего рыка, но с такой абсолютной убеждённостью, от которой, казалось, замер спёртый воздух пещеры. Девушка пристально посмотрела в его глаза. — Как только мы выберемся из этой проклятой богами дыры… как только Роксана окажется в абсолютной безопасности… ты просто забираешь своего поехавшего старшего братца, и вы уходите. Оставьте нас в покое. Навсегда. Проваливайте на свой континент и забудьте сюда дорогу.       Данте даже не шелохнулся. Смотрел прямо в её тёплые, нечеловеческие глаза, прекрасно понимая, что сейчас перед ним не свирепый монстр, а дух, отчаянно защищающий свою семью.       — И, Данте… — Мэри чуть сжала ткань, прерывистое дыхание коснулось его кожи, а во взгляде мелькнуло неподдельное беспокойство. — Будь там аккуратен, ладно? Не дай себя убить до того, как мы найдём нашу сестру. Мы предельно ясно поняли друг друга?       Данте несколько долгих, напряжённых секунд молча, не мигая изучал её красивое лицо. Весь привычный, защитный юмор мгновенно испарился, уступив место мрачному, взрослому пониманию ситуации. Он медленно, насколько позволяли стянутые путы и давящий на спину меч, коротко кивнул.       — Предельно ясно, Мэри, — тихо, без малейшей тени своей обычной усмешки ответил он.       Оборотень отпустила его плащ и отступила на шаг, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Триш стояла рядом, всё так же скрестив руки на груди; прекрасное, змеиное лицо оставалось непроницаемой маской, но она всем своим видом показывала, что полностью, безоговорочно разделяет ультиматум подруги, пусть и не разделяя её мягкости по отношению к чужаку.       — Тогда пошли, — тихо бросила Мэри, разворачиваясь к тёмному, зевающему провалу туннеля, уводящему ещё глубже в смертоносные недра земли. — Нам нужно найти твоего брата до того, как он натворит непоправимых дел.