Глава 10: Выход

      Кровавая печать на полу продолжала едва уловимо пульсировать во мраке, источая слабый, металлический запах жжёного озона и свежей крови. Время здесь, казалось, превратилось в густую, липкую смолу. Каждая минута вынужденного привала растягивалась в бесконечность. Звенящая тишина давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь монотонным, сводящим с ума звуком падающих капель воды где-то в глубине туннеля да прерывистым дыханием двух израненных существ.       Роксана лежала на ледяном, неровном базальте, отвернувшись к стене, инстинктивно подогнув под себя пушистый лисий хвост — некогда свою главную гордость, а теперь лишь грязный, слипшийся от пещерной слизи и красной бурой корки комок шерсти. Животный инстинкт властно требовал спрятать самое уязвимое, закрыться от любой внешней угрозы. Разорванная плоть на боку горела так, словно под кожу щедро насыпали раскалённых храмовых углей. Девушку мелко, бесконтрольно била дрожь. Могильный холод подземелья пробирал до самых костей, безжалостно проникая сквозь лоскуты изодранного шёлка кимоно. Она зажмурила глаза до цветных пятен, отчаянно пытаясь отвлечься от пульсирующей боли, но мрачные мысли роились в голове растревоженным ульем.       «Зачем я вообще это сделала? Зачем вытащила его оттуда? Зачем прямо сейчас трачу последние крупицы жизненной энергии на барьер для человека, который ещё этим утром хладнокровно планировал снять с меня шкуру?»       Прагматичная логика ёкая вопила о том, что совершила фатальную, непростительную глупость. Этот надменный английский лорд непременно убьёт её, как только почувствует в себе достаточно сил, чтобы поднять свой проклятый меч. Для него принципиально не существует серых полутонов. Но стоило лисице вспомнить его пустой, абсолютно сломленный взгляд там, у гибельного берега мёртвых детей… Сердце предательски, болезненно сжималось. В тот краткий миг за пеленой иллюзий она увидела не безжалостного, непобедимого охотника, а потерянного мальчишку, навсегда запертого в теле жестокого, взрослого мужчины. Этот диссонанс пугал и сбивал с толку куда сильнее, чем зияющая, кровоточащая рана на рёбрах.       Вергилий сидел у противоположной стены туннеля. Глаза были полуприкрыты, но мечник не спал. Сон в подобном месте являлся непозволительной роскошью, граничащей с изощрённым самоубийством. Откинув затылок на влажный камень, тяжело, размеренно дышал, всеми силами пытаясь взять под жёсткий контроль собственное неповинующееся тело. Но плоть отчаянно бунтовала. Из-под полуопущенных светлых ресниц охотник неотрывно, изучающе наблюдал за своим проводником.       В разуме шла изнурительная, безмолвная битва. Вся его жизнь, всё спартанское воспитание в суровых стенах родового поместья строились на железной дисциплине и чётком, бескомпромиссном разделении мира на «союзников» и «цели». Отец методично вбивал в него истину: монстры от природы не знают милосердия, они сотканы из первобытного зла и подлежат исключительно тотальному уничтожению. Но объективная реальность прямо сейчас с мерзким треском рвала эти незыблемые догмы на куски прямо у него на глазах.       Ужасный «монстр» в данный момент лежал на грязном каменном полу, жалко содрогаясь от холода и адской боли, которую косвенно причинил ей он сам. Именно его тяжесть, неудачное падение лишило девушку куска плоти. А она в ответ хладнокровно возвела защитный магический щит на собственной крови, чтобы её враг мог безопасно закрыть глаза хотя бы на пару жалких минут. Вергилий сжал челюсти так сильно, что желваки явственно проступили на его бледном, покрытом нездоровой испариной лице. Долг. Честь. Достоинство. Эти фундаментальные понятия были намертво вколочены в его подкорку.       Английский лорд, элитный солдат просто не имел морального права оставаться в неоплатном долгу. Тем более — в долгу у существа, которое он искренне и глубоко презирал. Медленно, стараясь не издать ни единого лишнего звука и не потревожить пульсирующую ногу, опустил левую руку к поясной сумке из плотной воловьей кожи. Длинные, чуткие пальцы безошибочно нащупали то, что он искал.       Воин вытащил небольшой, туго свёрнутый моток чистого, неотбеленного льна — стандартный перевязочный материал, который всегда носил с собой любой опытный охотник. Вергилий на короткое мгновение замер, задумчиво взвешивая шершавую ткань на ладони. Этот простой жест навсегда переходил невидимые границы, ломал ту глухую стену отчуждения, которую он так тщательно выстраивал между ними. Но оставить всё как есть, позволив ей истекать кровью у его ног, было выше его аристократических сил. С коротким, выверенным взмахом кисти бросил моток.       Светлый бинт идеальной дугой перелетел через слабо мерцающие багровые иероглифы кровавой печати и с мягким, но отчётливым стуком упал прямо перед лицом Роксаны, едва коснувшись её бледных пальцев. Девушка вздрогнула, словно от удара хлыстом. Глаза резко распахнулись. Сфокусировала мутный взгляд на мотке ткани, далеко не сразу понимая, что это за странный предмет. А затем медленно, мучительно превозмогая слабость, приподнялась на локте и непонимающе обернулась. Её светящиеся рубиновые глаза в полумраке встретились с его непроницаемым, ледяным взглядом. Воздух в тесной пещере буквально заискрил от повисшего напряжения.       «Подачка?»       — Тебе… это нужнее, — хрипло, едва ворочая пересохшим языком, выдавила кицунэ. Она кивнула подбородком на его окровавленную штанину. — Твоя рана глубже. Моя скоро заживёт.       Англичанин даже не моргнул. Лицо оставалось маской, но в тоне прозвучала сталь — беззлобная, но режущая слух своей категоричностью.       — Забилась в угол, и истекаешь кровью, лисица. Умерь свой страх и гордость. И перевяжи рану, — сухо отчеканил Вергилий, глядя прямо в её удивлённые глаза. — Мне не нужна мёртвая проводница.       Роксана замерла, словно наткнувшись на невидимую преграду. Дыхание перехватило. Эти слова… Она определённо уже слышала их. Точно такие же интонации, та же безжалостная, но спасительная прагматичность. Кицунэ сглотнула подступивший к горлу горький, царапающий ком. Впервые в своей долгой жизни она осознала, что совершенно не понимает человеческую природу. Этот надменный чужак ломал её устоявшуюся картину мира ничуть не меньше, чем она — его.       Не проронив больше ни звука, Роксана медленно протянула дрожащую руку и забрала спасительный бинт. Ткань была абсолютно сухой и чистой — невообразимая, немыслимая роскошь в этом гниющем, проклятом подземелье. Она вновь отвернулась к сырой стене, низко опустив голову и зарывшись лицом в свои колени. Тонкие пальцы крепко, до побелевших костяшек сжали грубый лён. Препираться дальше не было ни сил, ни малейшего желания. Любые слова сейчас были бы слишком громкими, слишком лишними.       Вергилий, краем глаза увидев, что она всё-таки приняла его жест, почувствовал внутри странное, мимолётное облегчение, которое тут же безжалостно попытался задавить логикой. Привал непозволительно затянулся. Острое, сосущее ощущение собственной физической уязвимости сводило с ума. Нужно было немедленно идти дальше, искать любой выход на поверхность. Охотник глубоко, судорожно вдохнул спёртый воздух, упёрся широкими ладонями в холодный, покрытый склизким мхом камень стены позади себя и предпринял отчаянную попытку подняться.       Мечник осторожно перенёс свой немалый вес на здоровую ногу, до предела напрягая стальные мышцы спины. Но как только он попытался выпрямиться и хотя бы частично опереться на раненое бедро, жестокая реальность ударила его наотмашь. Ослепительная, всепоглощающая вспышка первобытной агонии пронзила ногу от таза до самого колена, словно раскалённый добела стальной прут с размаху вогнали прямо в живую кость.       Вергилий тяжело, с глухим, болезненным стуком осел обратно на острые камни. Из его широкой груди, сквозь плотно, до противного скрежета сжатые зубы, вырвалось тихое, но отчётливое шипение — жалкий звук существа, загнанного в угол собственной человеческой слабостью. Лицо исказила уродливая гримаса невыносимой физической боли и жгучего, парализующего, унизительного стыда. Правая рука судорожно, как тиски, вцепилась в пострадавшее бедро, оставляя на измазанной кровью ткани форменных брюк новые, пугающе тёмные следы.       Роксана, замершая у противоположной стены, благодаря своему чуткому слуху отчётливо уловила каждый нюанс этого падения. Лисьи уши нервно дрогнули, но она заставила себя не оборачиваться. Девушка слышала, как Вергилий попытался встать. Слышала предательский скрип влажной кожи его тяжёлых сапог о камни, как резко сбилось его ровное дыхание, превратившись в прерывистый, сиплый свист висельника. А затем — глухой, обречённый стук падающего тела и это едва уловимое, процеженное сквозь намертво стиснутые зубы змеиное шипение.       Глубокая рана на ноге англичанина открылась снова. Кицунэ мгновенно почувствовала свежий, густой, тяжёлый металлический запах горячей человеческой крови, который удушливыми волнами поплыл по крошечному пространству их защищённого убежища, перебивая даже вонь озона от печати. Ёкай зажмурилась ещё сильнее, до пляшущих перед глазами цветных кругов.       «Не моё дело» — максимально холодно, отстранённо сказала она сама себе, пытаясь разжечь в груди былую ненависть. — «Это исключительно его проблема».       Но разум, словно в насмешку, уже подкинул непрошеное воспоминание…       Зима в тот год выдалась безжалостной, словно горные духи ками прогневались на весь мир. Снег ложился тяжёлым белым саваном на изогнутые ветви вековых криптомерий, а пронизывающий ветер резал кожу не хуже самурайского клинка. Мэри ушла на охоту ещё до рассвета, и её пугающе долгое отсутствие ледяным камнем ложилось на сердце. Оставшись одна, маленькая кицунэ медленно угасала от холода. Под её кожей отчётливо проступали рёбра, а каждый шаг по глубокому снегу отдавался тупой болью.       Бродя по замерзшему лесу, ведомая скорее отчаянием, чем разумом, она случайно набрела на одинокую, добротную минку — традиционный дом с массивной соломенной крышей, притаившийся на склоне холма. Из щелей раздвижных дверей-сёдзи пробивался тусклый, теплый свет, а главное — оттуда тянулся одуряющий, сводящий с ума запах жареной рыбы. Запах шкварчащего над углями жира и тёплого риса ударил в голову, заглушая голос разума. Ведомая первобытным инстинктом выживания, девочка дрожащими обмороженными пальцами приоткрыла дверь и тайком проскользнула внутрь. Она хотела лишь схватить кусок, впиться в него зубами и раствориться во тьме, но не успела.       Скрипнули половицы на крыльце. В дом вошёл он.       Высокий, широкоплечий мужчина тяжёлой глыбой замер в дверях, заслонив собой лунный свет. Испуганная Роксана тут же метнулась в самый тёмный угол, вжавшись спиной в холодное дерево опорного столба. Она свернулась в комок, прижала к голове дрожащие лисьи уши, обернула вокруг себя поджатый хвост и зажмурилась, готовясь к неминуемой смерти. На вид незнакомец казался воплощением самой войны: грубое, обветренное лицо пересекали старые, глубокие шрамы от катан, взгляд исподлобья был тяжёлым и грозным, а в мозолистых руках сжимал массивный топор-масакари. Костяшки пальцев побелели от напряжения.       В повисшей тишине было слышно лишь потрескивание дров в открытом очаге-ирори и прерывистое, загнанное дыхание девочки. Мужчина не спешил нападать. Он долго, до странности усталым взглядом прожжённого воина рассматривал съёжившуюся фигурку: эти предательски дрожащие уши, неестественную худобу тельца, множество свежих ссадин и фиолетовых синяков, покрывавших её бледную кожу.       Пока Роксана в животном ужасе ждала удара стали, мысленно прощаясь с жизнью, человек сделал выдох, похожий на рык, и медленно прошёл мимо неё вглубь комнаты. Его шаги тяжело отдались в половицах. С глухим стуком опустил топор на низкий деревянный стол. Затем взял глубокую пиалу, щедро наложил в неё дымящегося риса, сверху бросил жирный, истекающий соком кусок рыбы. Шагнув обратно, он поставил миску на татами и носком соломенной сандалии небрежно, но осторожно толкнул к самому носу девочки.       — Забилась в угол и умираешь с голоду, лисица. Умерь свой страх, — произнёс он холодно и грубо. В хриплом, как карканье ворона, голосе не было ни единой капли жалости, лишь суровая констатация факта. — Мне не нужна мертвая кицунэ в доме. — Мужчина выпрямился, возвышаясь над ней тёмной горой. — И чтобы в следующий раз не смела переступать порог без разрешения, — сухо бросил он напоследок.       Развернувшись, просто ушёл в соседнюю комнату за ширму, оставив девочку наедине со спасительным теплом очага и горячей едой. Он не поднял топор, не убил ёкая. Этот человек со шрамами… только что накормил монстра.       Воспоминание растворилось, оставив после себя горький привкус пепла на губах. Роксана замерла, вслушиваясь в темноту пещеры. Дыхание Вергилия становилось всё более поверхностным, рваным и частым. Если кровотечение не остановить немедленно, до следующего яруса подземелий этот гордец просто не доживёт. Тяжёлый, полный обречённости и глубокого раздражения выдох сорвался с губ. Она снова проиграла этот внутренний, бессмысленный спор.       Девушка медленно открыла глаза. Мучительно превозмогая пульсирующую боль в разорванном боку, села, откинув с лица грязные, слипшиеся пряди волос. Взгляд упал на моток грубого льна, который охотник бросил ей. Кицунэ поднялась на ноги. Каждый шаг давался с невероятным усилием, но она упрямо пересекла разделявшее их крошечное пространство, навсегда нарушая невидимую границу отчуждения. Вергилий сидел, бессильно привалившись спиной к влажной скале; глаза были закрыты, а бледное лицо покрылось блестящей, нездоровой испариной. Когда Роксана бесшумно опустилась на колени прямо рядом с ним, он резко распахнул глаза. В ледяном взгляде мгновенно вспыхнула агрессивная настороженность загнанного в угол, смертельно опасного хищника.       — Показывай, — коротко, сухим и абсолютно приказательным тоном бросила Роксана.       Этот тон. Холодный, властный, категорически не терпящий никаких возражений. Тон, которым старшие офицеры отдают приказы зелёным рядовым на плацу. Для Вергилия, сурового солдата британской короны, услышать подобное от грязного, раненого демона было сродни хлёсткой пощёчине. Вся его офицерская выправка, вся непомерная гордость, годами вбиваемая розгами и строжайшей дисциплиной деспотичного отца, мгновенно взбунтовалась. Он напрягся, словно готовая лопнуть струна.       — Отойди от меня, — процедил мечник сквозь стиснутые зубы; голос низко вибрировал от сдерживаемой агрессии и боли. — Я не нуждаюсь в твоей унизительной жалости. И я не позволю… демону… прикасаться ко мне.       Роксана раздражённо, громко цокнула языком. Глаза ярко вспыхнули рубиновым огнём во мраке подземелья.       — Твоё идиотское человеческое упрямство убьёт тебя быстрее, чем любые местные твари! — прорычала она, окончательно теряя остатки хвалёного терпения. — Ты истекаешь кровью!       Не дожидаясь его великодушного разрешения, ведомая вспышкой отчаянного гнева, резко подалась вперёд, протягивая руки к пропитанной кровью ткани брюк на бедре, чтобы разорвать её и наконец осмотреть глубокую рану. Это было фатальной ошибкой. Реакция Вергилия была пугающе молниеносной, продиктованной чистыми, намертво вдолбленными на подкорку рефлексами профессионального убийцы. Левая рука неуловимым движением метнулась к голенищу высокого сапога.       В ту же секунду Роксана почувствовала, как нечто обжигающе ледяное и острое впилось в нежную кожу на её шее, прямо под челюстью. Она замерла. Спёртый воздух в пещере словно мгновенно заледенел. Вергилий сидел, тяжело, прерывисто дыша; лицо находилось в пугающей, почти интимной близости от её лица. В руке англичанина тускло блестел небольшой, идеально сбалансированный охотничий кинжал.       Бритвенно-острое лезвие из чистого, освящённого серебра было плотно, до вмятины прижато к пульсирующей венке на горле кицунэ. Но Роксана даже не дрогнула. В серых глазах солдата плескалась абсолютно холодная, смертоносная решимость. Одно лёгкое, привычное движение кисти — и её горячая кровь зальёт древние камни.       — Ещё одно движение, монстр, — прошептал он, и сорванный голос прозвучал в тишине как лязг взводимого курка мушкета. — И я перережу тебе глотку.       Они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Между ними повисло убийственное напряжение, настолько плотное, что его, казалось, можно было резать этим самым серебряным кинжалом. Но вместо ожидаемого животного страха, паники или жалкой попытки отстраниться, искусанные губы Роксаны медленно изогнулись. Она усмехнулась. Это была бесконечно горькая, полная презрительного превосходства улыбка существа, которое прожило в этом жестоком мире достаточно, чтобы понять истинную, уродливую природу вещей.       — Боишься меня, охотник? — её голос прозвучал тихо, но эхо отчётливо разнесло его по всей пещере. — А зря…       Она чуть наклонила голову, добровольно, с садистским вызовом вдавливая лезвие ещё глубже в свою плоть, проверяя его хвалёную решимость на прочность. Вергилий на мгновение ошеломлённо замер; твёрдая рука дрогнула от этого безумного, совершенно нелогичного, самоубийственного жеста.       — Хотела бы убить — давно бы убила, — спокойно продолжила Роксана, не мигая глядя прямо в его штормовые, расширенные глаза. — Там, у берегов Реки Сандзу, когда ты окончательно сошёл с ума от призраков своего прошлого. Или здесь, пока ты сидел с закрытыми глазами, ожидая смерти. Ты сейчас жив только потому, что я этого хочу. Исключительно поэтому.       Медленно, плавно подняла руку и двумя тонкими пальцами брезгливо, как надоедливое насекомое, отвела от своего горла дрожащее серебряное лезвие. К её собственному, тщательно скрытому удивлению, Вергилий безвольно позволил ей это сделать. Железная хватка непреклонного солдата неожиданно ослабла.       — Не меня тебе бояться надо, англичанин. А людей, — Роксана отстранилась; красивое лицо вмиг стало непроницаемым и бесконечно усталым. — Действия демонов и ёкаев хотя бы можно легко понять. А вы… люди всегда непредсказуемы. Вы с лёгкостью можете убивать просто из уязвлённой гордости. Из панического страха перед тем, чего не в силах понять. Из-за слепых приказов командиров или фанатичных иллюзий о собственной непогрешимой праведности. Вы — самые страшные, самые жестокие монстры этого проклятого мира. Потому что вы убиваете с закрытыми глазами, свято убеждая себя, что творите великое добро.       Сказав это, она с силой швырнула моток чистого бинта прямо ему на колени. Тяжело поднявшись на ноги, развернулась к нему спиной и ушла обратно в свой тёмный угол, за спасительные пределы мерцающей кровавой печати. Свернулась в клубок, наглухо отгородившись от него непробиваемой стеной абсолютного, ледяного равнодушия. Вергилий остался один на один со своими мыслями. Он сидел в удушливом мраке, тяжело, загнанно дыша, всё ещё крепко сжимая в руке серебряный кинжал. На самом кончике освящённого лезвия зловеще блестела крошечная, рубиновая капля её крови.       В голове безупречного, сурового солдата царил абсолютный, разрушительный хаос. Всё, чему его так старательно учили, с грохотом рушилось, как хлипкий карточный домик на ветру. Отец методично, с садистской настойчивостью вбивал в него простую, удобную истину: демоны — это абсолютное, первозданное зло. Они лживы, безмерно коварны и не заслуживают ничего, кроме очищающей стали. Но эта кицунэ… Она играючи сломала все его незыблемые парадигмы. Вытащила его из пучины безумия. Защитила древней магией. Она искренне хотела перевязать его гниющую рану.       И даже сейчас, когда он приставил к её беззащитному горлу освящённое лезвие, она не попыталась в ярости разорвать его на куски когтями. Просто… посмотрела на него с глубочайшей, унизительной жалостью. Как на слепца, не видящего дальше собственного носа. Слова ёкая о людях набатом отдавались в его гудящем черепе.       «Вы можете убивать просто из гордости…»       Англичанин медленно, словно во сне, разжал побелевшие пальцы. Освящённый кинжал с громким, жалобным звоном упал на голые камни. Дрожащими, непослушными руками взял с колен грубый лён, который она ему бросила. Впервые в своей жизни идеальный, безжалостный солдат британской короны всерьёз усомнился в правильности приказов, которые слепо выполнял всю свою жизнь. Они сидели по разные стороны тесной пещеры, разделённые непроглядным мраком, физической болью и столетиями взаимной, слепой ненависти своих рас.

***

      Вязкий, удушливый мрак пещеры нарушался лишь прерывистым дыханием да сухим треском разрываемой ткани. Вергилий, чьё лицо приобрело землистый оттенок от кровопотери, методично и безжалостно к самому себе затягивал грубый лён на растерзанном бедре. Каждый оборот импровизированной повязки отзывался в сознании вспышкой белой, ослепляющей боли. Воин в потемневшем от грязи мундире тихо шипел сквозь плотно сжатые челюсти, чувствуя, как материя мгновенно пропитывается горячей кровью, но не позволял себе ни единого мгновения слабости.       Роксана всё это время сидела неподвижно, отвернувшись к сырой стене, словно превратившись в изящное каменное изваяние. Лишь когда мечник, тяжело опираясь на ножны Ямато, с трудом поднялся на ноги, кицунэ молча встала и направилась во тьму туннеля. Остаток пути слился для беглецов в бесконечный, мучительный марш-бросок. Каменные своды становились шире, а густая, гнилостная духота подземелья начала медленно отступать, уступая место иному духу. И вот, наконец, воздух изменился.       В ноздри ударил резкий, пьянящий аромат мокрой хвои реликтовых кедров-суги, прелых листьев и ночной прохлады. То было дыхание поверхности. Дыхание самой жизни. Путники вышли из зева пещеры, искусно сокрытого за переплетёнными корнями исполинского векового древа на крутом склоне горы. Дикий лес вокруг утопал в густом, молочно-белом тумане, который клубился над влажной землёй, цепляясь за узловатые стволы, словно неприкаянные духи-юрэй. Бледный свет луны с трудом пробивался сквозь плотные кроны, отбрасывая на заросли бамбука и мшистые валуны причудливые тени, похожие на скрюченные пальцы.       Спутница Вергилия сделала несколько неверных шагов вперёд; босые ступни мягко утонули в напитанном влагой мху. Девушка жадно, полной грудью втянула ледяной ночной воздух. Внезапно пушистые лисьи уши резко дёрнулись, улавливая ведомые только ёкаю отзвуки. Хвост, до этого безвольно волочившийся по грязи, напрягся струной. Роксана замерла. Находясь спиной к чужеземцу, позволила напряжённым плечам опуститься, и вдруг — впервые за всё время их чудовищного знакомства — на бледном, перемазанном сажей и чужой кровью лице расцвела улыбка. Не жестокая усмешка, не оскал загнанного в угол зверя, а настоящая, искренняя, почти облегчённая улыбка.       Вергилий, вышедший следом, тяжело привалился к замшелому стволу. Зоркий, параноидальный взгляд бывалого солдата мгновенно уловил перемену в поведении проводницы.       «Чему радуется?» — тревожной искрой вспыхнула мысль в воспалённом рассудке.       Железная дисциплина и врождённая подозрительность мгновенно взяли верх над недавним проблеском доверия. Туманный горный лес — идеальное место для засады. Возможно, этот привал и мнимое благородство кицунэ были лишь хитрой уловкой? Расчётливым ходом, чтобы выманить жертву наружу, где уже поджидают сородичи? Холодные пальцы рефлекторно сомкнулись на рукояти катаны. Большой палец привычным, выверенным до миллиметра движением надавил на узорчатую цубу.       — Что ты увидела? — голос прозвучал хрипло, но угрожающе. Охотник оторвался от опоры, делая тяжёлый, хромающий шаг навстречу. — Отвечай.       Лисица даже не обернулась. Улыбка стала лишь шире, обнажая острые клыки, но в ней не читалось агрессии. Только предвкушение неизбежного. Она открыла рот, чтобы ответить, однако слова потонули в совершенно диком, абсурдном для этих священных мест шуме. Где-то высоко над кронами вековых деревьев раздался оглушительный треск ломающихся веток. А следом — истошный, полный гремучей смеси возмущения и дикого азарта вопль, стремительно приближающийся сверху вниз.       — ЭГЕ-ГЕЙ, ПОБЕРЕГИСЬ! ВАШУ НАЛЕВО, ДЕВОЧКИ, ЭТО УЖЕ НЕ СМЕШНО!       Мечник резко вскинул голову; светлые глаза расширились от шока. Из седой пелены тумана, прямо с толстых ветвей исполинского дуба, на импровизированной тарзанке из толстой пеньковой верёвки вылетел человек в развевающемся красном плаще. К широкой спине был намертво, словно панцирь черепахи, примотан гигантский двуручный меч, а запястья оказались крепко стянуты за спиной. Данте, запущенный чьим-то невероятно сильным пинком из расположенного ярусом выше выхода из тех же проклятых пещер, летел по идеальной баллистической дуге прямо на родственника.       Среагировать раненый просто не успел. Растерзанное бедро предательски подкосилось, не позволив отскочить с линии удара. С оглушительным кряканьем Данте на полной скорости врезался прямо в Вергилия. Это походило на столкновение с пушечным ядром, доверху начинённым сарказмом, кожей и литой сталью. Оба брата с грохотом рухнули в густые заросли папоротника. Ямато вырвался из ослабевших пальцев и отлетел в сырую траву. Ночной воздух наполнился сдавленными хрипами, отборными ругательствами и треском сухостоя. Красный плащ, грубые верёвки, длинные конечности и неподъёмный Мятежник смешались в единую кучу-малу.       Данте приземлился скверно. Жёсткий удар о землю, помноженный на вес напарника по полёту, отозвался в груди чистой агонией: сломанные ещё до этого рёбра с влажным хрустом напомнили о себе, заставив младшего захлебнуться воздухом. Перед глазами на секунду поплыли тёмные круги, а грудную клетку стянуло раскалённым обручем, но он лишь судорожно сглотнул подступившую кровь, натягивая на побледневшее лицо привычную маску шута.       — Слезь с меня, идиот! — проревел Вергилий, пытаясь спихнуть невероятно тяжёлую тушу незваного гостя, к которому прилагался ещё и пудовый кусок металла. Острая боль в ноге заставила старшего потемнеть лицом. — Какого чёрта ты падаешь с неба?!       — Ох, матерь божья… братишка! Какая встреча! — Данте, чьи руки всё ещё оставались связаны, неуклюже перекатился на спину, давя священный мох массивным лезвием клеймора. Он со свистом, стараясь дышать как можно более поверхностно, чтобы не тревожить изломанные кости, втянул воздух, выплюнул изо рта сосновую иглу и расплылся в широкой, абсолютно счастливой, но предельно глупой улыбке. Лишь неестественная бледность да капельки холодного пота на лбу выдавали ту адскую боль, что сжигала изнутри. — Ты не поверишь! Кх-х… Теневые извращенцы, летящие брёвна, ловушки с шипами… А эти две прелестные леди, они решили, что мне не хватает острых ощущений, и привязали ко мне мой же меч! Представляешь?       Охотник на демонов хрипло засмеялся, болтая связанными руками, но тут же едва заметно скривился, когда смех резанул по лёгким битым стеклом. Тем временем Вергилий, до хруста сжимая кулаки от ярости и превозмогая собственную слабость, пытался подняться на колени. Черты исказила гримаса чистейшей, незамутнённой ненависти к невыносимому родственнику, чьё появление всегда предвещало крах любого, даже самого идеального плана.       — Заткнись, Данте. Просто… заткнись, — прошипел мечник, брезгливо отряхивая грязь с одежды. Резко обернулся; глаза лихорадочно ощупывали туманную поляну. — Где она?       Младший брат, надсадно кряхтя и извиваясь гусеницей, попытался сесть. Каждое микродвижение давалось ценой невероятных волевых усилий, под красной кожей плаща расползалась скрытая от чужих глаз гематома, но тон оставался беспечным:       — Кто «она»? Та волчица с фетишем на узлы? Так мохнатая стерва там, наверху осталась, скинула меня сюда со словами «лети к братику, пташка»…       — Лисица! — рявкнул Вергилий, срываясь на рык.       Воин обернулся туда, где всего несколько мгновений назад стояла Роксана. Туда, где кицунэ так загадочно улыбалась. Там никого не было. Лишь рваные клочья тумана лениво закручивались над тем самым местом, где босые ноги ёкая оставили неглубокие вмятины во влажном мху. Вергилий замер. Осознание того, что ценная добыча снова упущена, причём по вине этого неуклюжего клоуна в красном, ударило по гордости сильнее, чем физическое падение. Кулаки сжались с такой силой, что короткие ногти до крови впились в огрубевшие ладони. Данте, наконец усевшись и тяжело опираясь спиной на привязанный Мятежник, невинно похлопал глазами, глядя на побелевшего от бессильной ярости брата. Грудь охотника вздымалась неровно, со свистом, но губы упрямо растягивались в нахальной ухмылке.       — Упс, — протянул наёмник, незаметно стискивая зубы от прострелившей рёбра резкой боли. — Похоже, твоя подружка решила не дожидаться семейного ужина. Слушай, Верг, раз уж мы тут одни… может, развяжешь меня? У меня спина чешется так, что хоть на стену лезь. А то я, кажется, себе пару лишних суставов нажил, пока летел.       Вергилий медленно, пугающе медленно повернул голову. В потемневшем взоре горело такое ледяное, убийственное намерение, что любой нормальный человек уже давно бы сбежал на край света. Но Данте лишь шире, превозмогая пульсирующую боль в сломанных костях, улыбнулся.