Глава 16: Осознание

      Лес Аокигахара сомкнулся за спиной Вергилия чёрной, удушливой стеной, словно пасть гигантского чудовища захлопнулась, отрезая путь назад. Британец шёл быстро, почти бежал, совершенно не разбирая дороги во мраке, безжалостно ломая тяжёлыми сапогами сухие ветви и сминая ядовитые фосфоресцирующие папоротники. Сердце в груди билось тяжёлым, глухим набатом, отдаваясь в висках пульсирующей, раскалённой болью. Впервые в своей долгой, полной сражений жизни бежал не от превосходящего по силе врага. Великий мечник бежал от собственного всепоглощающего, обжигающего стыда. Его хвалёная дедукция, безупречная, отточенная годами логика, железобетонная уверенность в собственной правоте — всё это оказалось лишь кривым зеркалом его паранойи. Он, подобно безумцу, ворвался в чужой мирный дом с клинком наголо, изрыгая самые жуткие проклятия, лишь для того, чтобы обнаружить «коварного демона», поедающего сырую рыбу.       «Идиот», — мысленно, наотмашь хлестал он себя, стискивая рукоять Ямато.       Внезапно позади раздался лёгкий, едва уловимый шелест, совершенно не похожий на естественный шум ночного ветра в кронах Дзюкай — Моря Деревьев. Вергилий резко остановился, молниеносно разворачиваясь на каблуках и привычным, выверенным движением выталкивая катану из лакированных ножен. Но он не успел сделать и короткого вдоха, как тонкая, изящная рука вынырнула из абсолютного мрака и намертво зажала ему рот. Другая рука с пугающей, нечеловеческой силой дёрнула охотника за воротник, с глухим стуком впечатывая его широкой спиной в мокрый, шершавый ствол исполинского кедра.       — Ни звука, — горячим, прерывистым шёпотом выдохнула Роксана ему прямо в ухо.       Лисица стояла вплотную к нему, чтобы надёжно скрыть их силуэты в густой тени векового дерева. Грудь кицунэ тяжело, загнанно вздымалась, сердце под шёлковым кимоно колотилось, как у пойманной в силки птицы. В следующую секунду Вергилий понял истинную причину её животной паники. Мимо прогалины, едва не задевая кусты, за которыми они прятались, с влажным, омерзительным чавканьем и низким, утробным рычанием пронеслась стая гончих Ямато-но-Орочи. В спёртом воздухе мгновенно повис тошнотворный, режущий глаза смрад серы и разложения.       Твари хищно обнюхивали промёрзшую землю, жутко щёлкая жвалами в поисках добычи. Но золотистые руны, вырезанные на груди Вергилия минувшей ночью, сделали своё дело — стая не почуяла ауру смертного и, мерзко, разочарованно поскуливая, скрылась в ядовитом тумане, устремившись дальше по склону горы. Как только звуки их когтистых шагов окончательно стихли вдали, Роксана резко отдёрнула руки и отступила на шаг. Вся её былая мягкость и обволакивающая грация исчезли без следа, уступив место клокочущей, неконтролируемой ярости.       — Зачем? — её голос мелко дрожал от сдерживаемого гнева, разрывая повисшую, звенящую тишину. Рубиновые нечеловеческие глаза в темноте леса полыхали. — Какого дьявола ты это сделал, Вергилий?! Зачем ты вломился в дом Тораку?! Зачем кричал эти безумные, беспочвенные обвинения, размахивая своей сталью перед невинным человеком?!       Англичанин медленно выпрямился, одёргивая помятый плащ. Непомерная гордость, только что уязвлённая и загнанная в угол собственным позором, сработала как примитивный инстинкт самосохранения — она мгновенно выстроила вокруг него привычный ледяной панцирь аристократа. Вместо того чтобы признать ошибку и извиниться, тактик ожидаемо пошёл в жестокую атаку.       — Не смей строить из себя оскорблённую невинность, лисица, — холодно, чеканя каждый слог, процедил мечник. Голубые глаза хищно сузились. — Жалкая рыба на столе не отменяет твоей истинной природы. Я прекрасно знаю, кто ты. Я знаю, что для поддержания твоей проклятой жизни в этом лесу, для подпитки твоей древней магии тебе нужны человеческие сердца!       Роксана опешила. На долю секунды на бледном лице отразилось искреннее, глубочайшее потрясение, словно заморский гость ударил её наотмашь по лицу. А затем губы ёкая, всё ещё хранившие едва заметные следы рыбьей крови, искривились в злой, совершенно надломленной усмешке.       — Знаешь? — лисица издала горький, хриплый смешок, который жутким эхом отскочил от мёртвых стволов деревьев. — Ты знаешь?! И что же ты вообще обо мне можешь знать, надменный, слепой смертный?! То, что наплёл тебе тот перепуганный, сопливый мальчишка Кэндзи?! Ты, называющий себя великим охотником, строишь свои гениальные умозаключения на байках деревенских пьяниц?!       — Я строю свои умозаключения на фактах! — рыкнул Вергилий, делая угрожающий шаг к ней. Знаменитая, хвалёная ледяная выдержка дала критическую трещину. — Ты — ёкай! Монстр, тысячелетиями питающийся людскими страхами и жизнями! Ты затуманила слабый разум этого кузнеца, заставила его верить в свою фальшивую беспомощность. Вы, демоны, физически не умеете дружить с людьми! Вы лишь пользуетесь ими, как безвольным скотом, пока не придёт время вспороть им грудную клетку!       Слова Вергилия безжалостно хлестали, как палаческий кнут. Но вместо того чтобы испуганно защищаться или отступить, Роксана вдруг сама шагнула к нему вплотную, совершенно не страшась ни его внушительного роста, ни смертоносного клинка на поясе. Лицо девушки исказилось от невыносимой, жгучей обиды. Дамба рухнула, сметая всё на своём пути.       — Я пользовалась вами?! — зарычала она, и в срывающемся, звенящем голосе отчётливо послышались слёзы. — Я привела тебя в свой дом, надёжно укрытый от всевидящих глаз самого Повелителя! Я вылечила твои смертельные раны, потратив свои самые драгоценные травы, которые собирала, рискуя жизнью! Я выходила твоего непутёвого брата! Я взяла на себя ответственность за двух совершенно чужих мне людей с метками хтонического бога на коже, ставя под удар себя и своих сестёр!       Она с силой ткнула его пальцем в твёрдую грудь, точно в то место, где под тканью пульсировала недавно вырезанная ею руна сокрытия.       — И чёрт бы тебя побрал, проклятый британец, я дважды спасла твою никчёмную жизнь в той пещере! — её голос окончательно сорвался на отчаянный, болезненный хрип. — Я могла бросить вас там, на растерзание гончим! Но я этого не сделала! А ты… ты настолько непроходимо глуп, настолько ослеплён своей книжной ненавистью, что веришь грязным слухам больше, чем собственным глазам и спасённой жизни!       Вергилий замер, тяжело, со свистом дыша. Каждое её слово било точно в цель, пробивая ментальную броню насквозь, методично разрушая железные аргументы один за другим. Но воспалённый разум лорда всё ещё отчаянно, по инерции цеплялся за последнюю, самую гнилую соломинку.       — А как же труп того лесоруба?! — выплюнул он, тяжело, исподлобья глядя на кицунэ. — Тот человек в лесу… его сердце было вырвано! Ты скажешь мне, что это тоже выдумка пьяницы?!       Роксана резко, словно от сильного ожога, отшатнулась от него. Хрупкие плечи поникли, вся спасительная ярость вдруг испарилась без остатка, оставив после себя лишь зияющую, кровоточащую рану страшных воспоминаний.       — Я не хотела… — едва слышно, дрожащим, мёртвым шёпотом произнесла она, отводя взгляд. Девушка обхватила себя тонкими руками, словно пытаясь согреться на пронизывающем ледяном ветру. — Тогда… в ту проклятую ночь… У меня просто не было выбора! Я лишь защищала свою жизнь!       Её голос надломился.       Крупная, блестящая серебристая капля медленно скатилась по её бледной щеке, прочертив влажную дорожку. За ней тут же последовала вторая. Роксана низко опустила голову, плечи мелко, судорожно затряслись в горьких, беззвучных рыданиях. Она стояла прямо перед ним — могущественный древний дух, неуловимая кицунэ Аокигахары — абсолютно сломленная, бесконечно одинокая и пугающе беззащитная в своей искренности. Вергилий отшатнулся, словно в грудь только что ударила молния. Глаза аристократа расширились от абсолютного, парализующего шока. Он неотрывно смотрел на её слёзы, ярко сверкающие в холодном лунном свете. В древних фолиантах и старинных легендах говорилось чётко и однозначно: демоны не знают сострадания. Демонам неведома печаль.       «Лисы не плачут», — внезапно раздался в голове Вергилия эхом тихий, спокойный голос Горо.       Но Роксана плакала не для того, чтобы хитростью разжалобить его, а от горькой, невыносимой, удушающей несправедливости. От того, что человек, ради которого она рисковала абсолютно всем, оказался самым жестоким, ограниченным и слепым судьёй.       Лисы не плачут.       — Вы, люди… вы всегда и везде всё портите… — сквозь слёзы прошептала лисица, не поднимая головы. — Где бы вы ни были, что бы ни делали… Вы слепы и озлоблены, вы не слышите и не видите никого, кроме самих себя. Вы — настоящие чудовища этого мира.       Вергилий медленно, словно во сне, разжал онемевшие пальцы, отпуская рукоять Ямато. Меч, который всегда был его единственным верным союзником и ответом на все вопросы, сейчас казался абсолютно бесполезным, нелепым и неуместным куском холодного металла. Неприступный, непоколебимый аристократ, привыкший хладнокровно рубить полчища врагов на куски, не моргнув и глазом, стоял посреди тёмного японского леса, совершенно не представляя, что ему делать с плачущей девушкой-ёкаем.

***

      Обратный путь сквозь густые сплетения ядовитых папоротников и искривлённых, покрытых чёрным мхом корней прошёл в оглушающей, звенящей тишине. Проклятый лес, казалось, каким-то первобытным чутьём улавливал исходящее от путников тяжелейшее напряжение и испуганно притих, надежно пряча своих кровожадных чудовищ в глубоких ночных тенях. Вергилий молча шёл следом за Роксаной, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Шаги аристократа, обычно безупречно чеканные и уверенные, сейчас казались тяжё      лыми и механическими, словно у сломанной заводной куклы. Великий мечник, не раз смотревший в глаза самой смерти, впервые в жизни совершенно не знал, куда деть виноватый взгляд, лишь бы не смотреть на хрупкие, безнадёжно опущенные плечи идущего впереди ёкая.       Когда иллюзорная стена кэккай у входа в пещеру привычно пошла рябью, пропуская их внутрь безопасного убежища, тёплый, золотистый свет от тлеющего ирори резко выхватил из сырого мрака два силуэта. Данте, до этого момента лениво, с полузакрытыми глазами полировавший широкое лезвие Мятежника куском грубой ткани, мгновенно замер. Мэри, мирно дремавшая у огня, резко вскинула голову; пушистые уши настороженно встали торчком, ловя малейшие изменения в атмосфере. Триш, педантично перебиравшая сухие лечебные травы на низком деревянном столике, медленно, напряженно выпрямилась. Само по себе совместное появление Вергилия и Роксаны было событием из ряда вон выходящим, но то, как именно они вошли, заставило спёртый воздух в подземной пещере мгновенно заледенеть.       Роксана не проронила ни единого звука. Кицунэ даже не подняла глаз на ожидающих её друзей. Лицо оставалось бледным, надёжно скрытым за растрёпанными, неровно остриженными прядями тёмных волос, а на впалых щеках в свете углей всё ещё отчетливо поблёскивали влажные, не успевшие высохнуть дорожки от горьких слёз. Не взглянув ни на встревоженных боевых подруг, ни на опешившего младшего брата Вергилия, девушка быстрыми, нервными, совершенно рваными шагами прошла мимо застывшей компании, почти мгновенно скрывшись в самой тёмной и глубокой части каменной пещеры.       Мэри тихо, пронзительно-жалобно заскулила. Оками инстинктивно, с испугом прижала уши к голове; чуткое звериное чутьё безошибочно, с пугающей ясностью уловило густой, отравляющий, горький запах абсолютного отчаяния и глубочайшей обиды, тяжёлым шлейфом тянувшийся за лисицей. Триш резко, всем телом обернулась к Вергилию. Её первоначальное потрясение в долю секунды сменилось обжигающей, слепой демонической яростью. Спёртый воздух вокруг высокой блондинки угрожающе затрещал, густо наполнившись едким запахом озона, а между плотно сжатыми кулаками с шипением заплясали агрессивные, ослепительно-жёлтые искры смертоносных молний.       — Что ты с ней сделал, ублюдок? — прошипела повелительница молний, делая угрожающий шаг к замершему англичанину. Глаза опасно сузились, превратившись в две ледяные, безжалостные щели. — Отвечай немедленно, что ты ей сказал?!       Вергилий остался стоять абсолютно неподвижно. Тактик не потянулся привычным жестом к рукояти Ямато, не принял защитную боевую стойку. Лицо превратилось в непроницаемую, смертельно-бледную маску, словно грубо высеченную из могильного камня, но в сильно потемневших глазах плескалась лишь оглушающая, глухая пустота. Триш с рычанием широко замахнулась, готовая без колебаний обрушить на британца смертельный разряд молнии, но между ними размытым пятном вклинился Данте. Младший брат мягко, но поразительно непреклонно перехватил тонкое запястье разъяренной демоницы. Лицо охотника, обычно озарённое фирменной беспечной усмешкой, сейчас было абсолютно, пугающе серьёзным, а взгляд — по-настоящему тяжёлым и властным.       — Остынь, искрорка, — низким, ровным, не терпящим возражений голосом произнёс охотник, не отпуская её руку. — Не устраивай здесь кровавую бойню. Идите к ней. А с этим суровым, неразговорчивым джентльменом я предельно доходчиво поговорю сам.       Триш с силой вырвала свою руку из его хватки, бросив на неподвижного Вергилия долгий взгляд, полный чистой, неразбавленной ненависти.       — Если ты посмел её обидеть, смертный, — процедила она сквозь стиснутые зубы, — я клянусь, я лично, голыми руками выжгу твои высокомерные глаза.       Коротко кивнув Мэри, которая уже нетерпеливо, с тревогой переминалась с ноги на ногу, блондинка резко развернулась, и обе девушки быстро, бесшумно скрылись в том же тёмном проходе, куда минутой ранее ушла раздавленная Роксана. В освещенной части пещеры остались только братья-близнецы. Данте тяжело, устало вздохнул, привычным нервным жестом проводя пятерней по растрепанным белым волосам, и медленно повернулся к Вергилию. Старший продолжал стоять на том же самом месте, словно намертво вросший сапогами в холодный каменный пол. Лишь длинные пальцы судорожно, до отчетливо побелевших костяшек, сжимали лакированные ножны фамильной катаны.       — Ну? — Данте скрестил мощные руки на груди, расслабленно опёршись бедром о тёплые камни очага. — Я с нетерпением жду невероятно увлекательную, захватывающую историю о том, как мой старший, феноменально умный и рассудительный брат умудрился довести до форменной истерики древнего духа, который буквально пару дней назад вытащил наши никчемные задницы с того света. Выкладывай всё как есть, Верг.       Англичанин медленно, словно нехотя, закрыл глаза. Глубокий, прерывистый, почти болезненный вдох сорвался с бледных губ. Гордому лорду потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы собрать в кулак острые осколки своей растоптанной гордости и облечь бушующий хаос в голове в связные слова. И он всё рассказал. Когда исповедь Вергилия подошла к концу, в сырой пещере повисла тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая лишь уютным треском прогорающих в ирори сухих дров. Данте очень долго, не мигая смотрел на старшего брата. Вся обычная, раздражающая снисходительность и вечная ирония испарились без следа.       — Ты конченый, непробиваемый параноик, Вергилий, — наконец, предельно тихо, но хлёстко, как удар плети, произнёс младший брат. Охотник сокрушенно покачал головой; в голубых глазах читалось искреннее, глубочайшее разочарование. — Я всегда знал, что ты упёртый баран, но даже я не ожидал, что ты настолько слеп. Ты, как последний гад, вломился в чужой мирный дом и чуть не убил ни в чём не повинного человека только потому, что твоя ограниченная картина мира категорически не сходилась с реальностью. Ты перешёл невидимую черту, брат.       Вергилий болезненно дёрнулся, словно от звонкой пощёчины. Аристократ резко открыл глаза и сделал быстрый шаг к очагу. Неровное пламя жаровни безжалостно осветило его осунувшееся, смертельно бледное, измученное тяжелейшим внутренним конфликтом лицо.       — А какой именно реальности ты от меня ждёшь, Данте?! — голос внезапно сорвался, в нём впервые за долгие годы зазвучала не сдерживаемая, отчаянная ярость — не на беспечного брата, а исключительно на самого себя и весь этот сломанный, неправильный мир. — Всю мою сознательную жизнь… всю нашу жизнь нас учили одной-единственной, непреложной истине: демоны — это абсолютное, концентрированное зло! Они всегда лгут, питаются чужой болью и страданиями, физически не знают, что такое милосердие. Наш собственный отец безжалостно вбивал эти кровавые догмы в мою спину кнутом!       Вергилий сжал кулаки с такой нечеловеческой силой, что короткие ногти до крови впились в ладони. Он дышал тяжело, со свистом, словно загнанный охотниками зверь, тщетно пытающийся вырваться из стального капкана собственных, годами взращиваемых убеждений.       — Как я должен всё это принять? — с невыносимой горечью, едва сдерживая предательскую дрожь в голосе, продолжил он, глядя прямо в расширенные глаза опешившего брата. — Могущественный демон, который добровольно отказывается от своей истинной природы ради какой-то древней клятвы. Демон, который безвозмездно тратит свои последние силы, чтобы вылечить заклятого врага — охотника. Обычный кузнец… простой, слабый смертный человек, который готов голыми руками разорвать меня на части, только чтобы защитить этого монстра! Это полнейший абсурд! Это в корне противоречит абсолютно всему, ради чего мы с тобой когда-то взяли в руки мечи!       Англичанин резко отвернулся, невидящим взором уставившись на багровые, тлеющие угли. Широкие плечи, всегда идеально, по-военному прямые, сейчас казались сдавленными невидимым, сокрушительным грузом вины и непонимания.       — В древних легендах ясно сказано, что лисы никогда не плачут, — совсем тихо, почти неразличимым шёпотом, словно исповедуясь в самом страшном, непростительном грехе, произнёс сокрушенный Вергилий. — Я не могу… я просто физически не могу уложить это в своей голове, Данте. Мой привычный мир дал огромную трещину, и я понятия не имею, как её залатать.              Данте с грустью смотрел на окончательно запутавшегося в себе брата. Вся его первоначальная злость безвозвратно ушла, оставив после себя лишь глубокое, по-настоящему тяжёлое братское понимание. Младший неспешно подошёл к Вергилию и крепко, по-мужски хлопнул его по опущенному плечу.       — Может, пришло самое время навсегда перестать латать старые, гнилые трещины, брат? — на удивление мягко и мудро сказал Данте. — И просто позволить этому чёртовому, стеклянному миру окончательно разбиться вдребезги, чтобы наконец-то увидеть, какой он на самом деле?       Вергилий ничего не ответил. Великий тактик лишь продолжил безотрывно, с тоской смотреть в медленно угасающий огонь очага, отчаянно пытаясь найти в сером пепле ответы, которых там никогда не было и быть не могло.

***

      Вечер опустился незаметно, словно густое, тяжёлое покрывало, сотканное из ядовитого тумана и первобытных человеческих страхов. Братья-близнецы сидели по одну сторону остывающего очага. Данте, отложив тяжёлый Мятежник в сторону, предельно мрачно ковырял длинной обгоревшей щепкой в серой золе, лишь изредка бросая хмурые, искренне обеспокоенные взгляды на затихшего старшего. Вергилий же превратился в безупречную, но совершенно безжизненную ледяную статую. Англичанин сидел с идеально прямой, по-военному выправленной спиной, туго скрестив руки на груди, но глаза, обычно пугающе-холодные и цинично-расчётливые, сейчас были до краёв полны затаённой, мучительной рефлексии.       На противоположной стороне пещеры, на ворохе мягких звериных шкур, расположились девушки. Триш и Мэри сидели очень близко друг к другу, изредка тихо, вполголоса переговариваясь. А чуть поодаль от них, забившись в самую густую, непроглядную тень, одиноко сидела Роксана. Лисица не проронила ни единого звука с того самого проклятого момента, как они вернулись из леса. Кицунэ высоко подтянула колени к груди, крепко обхватив их тонкими руками, и полностью спрятала бледное лицо. Пушистые лисьи уши, обычно так чутко ловившие каждый шорох и всегда выдававшие её истинные эмоции, сейчас были безвольно, жалко и покорно прижаты к растрёпанным тёмным волосам. В девушке больше не было той текучей грации, той загадочной, лукавой искры жизни, которая так сильно раздражала и одновременно интриговала неприступного Вергилия. От её сжавшейся фигурки веяло лишь абсолютным, опустошающим могильным холодом.       Вергилий же физически не мог отвести от неё тяжёлого взгляда. Каждое движение ёкая — вернее, их полное, пугающее отсутствие — было для него лично молчаливым, невероятно жестоким укором. Аристократ безотрывно смотрел на её плотно прижатые уши, на напряжённую, ссутуленную спину, и перед мысленным взором снова и снова, как пытка, всплывала одна и та же картина: холодный лунный свет, блестящие слёзы, скатывающиеся по бледным щекам, и отчаянный, сорванный от боли голос. Непогрешимые догмы его       отца с грохотом рухнули, оставив лорда заживо погребённым под обломками собственного жгучего стыда. Британец отчаянно хотел бы что-то сказать. Неловко, неумело, но искренне извиниться. Но правильные слова, столь чуждые его бесконечно гордой, надменной натуре, намертво застревали в пересохшем горле сухим, царапающим комом пепла. Тихий, но неожиданно твёрдый голос Триш резко разрезал тишину пещеры, заставив всех невольно вздрогнуть. — Мы не можем вечно трусливо прятаться здесь, под землёй, — произнесла блондинка, формально обращаясь к Мэри, но так громко, чтобы её чётко слышали абсолютно все. В тоне демоницы звучала холодная, стальная решимость. — Рабские печати на наших шеях… И эти двое, — бросила презрительный, невероятно колючий взгляд в сторону притихших братьев, — хоть их ауры сейчас и скрыты рунами, всё ещё остаются ходячими бомбами замедленного действия для всех нас.       Мэри, сидевшая в расслабленной, звериной позе, задумчиво почесала когтистой рукой за ухом. Разноцветные, внимательные волчьи глаза хищно блеснули в полумраке пещеры.       — Ты всерьёз думаешь о нём? — предельно тихо, с ноткой суеверного страха спросила оками. — О том древнем духе, кто обитает на самой вершине Фудзи?       — У нас просто нет другого выбора, — жёстко, как топором, отрезала Триш. — Только он один может знать забытые, древние методы снятия проклятого железа. Он уже был там, на горе, когда Ямато-но-Орочи только начинал плести свои грязные интриги. Если кто в этом мире и знает, как навсегда снять кровавую магию Змея и Повелителя, то это только юрэй.       Данте, до этого момента молча и внимательно слушавший их странный диалог, заинтересованно поднял голову. Охотник небрежно отбросил обгоревшую щепку в угли и слегка нахмурился, искренне пытаясь разобраться в сложных хитросплетениях местной японской демонологии.       — Дамы, прошу глубочайшего прощения, что бесцеремонно прерываю ваше тайное, секретное совещание, — расслабленно облокотился на колено, слегка подавшись вперёд. — Но кто такой, чёрт возьми, этот ваш юрэй? Ещё один местный многоголовый переросток с манией величия, которому мы с братом должны будем вежливо кланяться при встрече?       — Юрэй — это далеко не ёкай в привычном тебе понимании, — ровным голосом начала объяснять оками. — Это неупокоенный призрак. Мстительный дух умершего человека, чья душа перед смертью была настолько переполнена слепой яростью, невыносимым горем или жаждой кровавой мести, что категорически отказалась покидать этот мир и уходить за Грань. Они не состоят из слабой плоти и крови, которую можно разрубить мечом. Они сотканы из чистого, концентрированного страдания и боли.       — Звучит как просто отличная, веселая компания для субботнего вечера, — саркастично, в своей привычной манере хмыкнул Данте, но тут же благоразумно осёкся под ледяным, убийственным взглядом Триш. — Ладно-ладно, я всё понял. И чем этот конкретный, депрессивный полтергейст может нам реально помочь?       Триш плотно скрестила руки под высокой грудью; лицо демоницы приобрело суровое, почти трагическое выражение.       — Это очень долгая и невероятно кровавая история, беспечный охотник, — сквозь зубы процедила блондинка. — Если вкратце: при своей земной жизни он был великим, могущественным оммёдзи — придворным магом и заклинателем духов. Ямато-но-Орочи коварно уничтожил абсолютно всё, что этот человек любил, подло предал его доверие и обрёк мага на долгую, мучительную смерть. Теперь этот юрэй навечно заперт в ледяной, промерзшей пещере на самом пике горы. Он искренне ненавидит Змея больше, чем кто-либо другой в этом проклятом мире. И его глубокие знания о темных печатях Бездны многократно превосходят знания любого ныне живущего колдуна. Если мы живыми доберёмся до него и сможем как-то убедить помочь… у нас всех появится шанс на свободу.       Данте медленно, задумчиво кивнул, переваривая полученную информацию.       — Могущественный призрак-мститель. Понятно. Значит, нам предстоит крайне увлекательная, бодрящая прогулка в гору.       Пока они говорили, Вергилий ни на секунду не сводил потемневших глаз с забившейся в угол Роксаны. Кицунэ даже не пошевелилась. Девушка сидела так неестественно тихо, что со стороны казалось, будто она и не дышит вовсе. Её абсолютная, мёртвая, пугающая отстранённость била по нервам англичанина куда сильнее, чем если бы она сейчас в ярости кричала на него и бросалась с выпущенными когтями. Триш, закончив объяснять суть безумного плана Данте, тяжело, с присвистом вздохнула. Взгляд, полный нескрываемой брезгливости, медленно скользнул по одеждам братьев-близнецов.       — В этом тряпье вы, неженки, не дойдёте даже до середины горного склона, — с нескрываемым, язвительным раздражением констатировала демоница. — На самой вершине круглый год бушуют ледяные ветра и лежат глубокие, вечные снега. Ваши хрупкие, слабые человеческие тела просто замёрзнут насмерть гораздо раньше, чем вы вообще увидите скрытый вход в пещеру юрэя.       Она замолчала; губы сжались в тонкую, крайне недовольную линию. Триш искренне ненавидела то, что сейчас собиралась сказать. Всей душой ненавидела просить её о помощи для этих неблагодарных смертных. Но холодный прагматизм и инстинкт выживания брали верх над женской солидарностью и гордостью. Триш медленно, с тяжёлым сердцем повернула голову в сторону тёмного угла.       — Роксана, — тихо позвала она. Голос властной блондинки прозвучал неожиданно мягко; в нём сквозила искренняя, глубокая сестринская тревога за состояние подруги.       Кицунэ крупно вздрогнула, словно её внезапно ударили хлыстом. Пушистые лисьи уши лишь слегка, неуверенно приподнялись, но она по-прежнему не поднимала опущенной головы.       — Да?       — Им нужна другая одежда, — с трудом выдавила из себя Триш, и каждое слово давалось ей с видимым, физическим трудом. — Тёплая, очень прочная ткань. Зимние, подбитые мехом плащи. Надежная обувь, которая не развалится на первых же острых камнях. Только ты одна знаешь, где в деревне достать эти припасы так, чтобы не привлечь лишнего внимания слуг Повелителя.       В пещере вновь повисла тяжёлая, звенящая пауза. Вергилий физически почувствовал, как глубоко внутри него всё болезненно сжалось от тошнотворного омерзения к самому себе. Эта невероятная девушка была сломлена исключительно из-за его непроходимой глупости, а теперь её снова отправляли в холодную ночь, в тот самый опасный человеческий мир, где он только вчера беспочвенно обвинил её в чудовищных, кровавых преступлениях. Отправляли ради того, чтобы в очередной раз спасти его же жалкую жизнь от лютого холода. Роксана принципиально не посмотрела в сторону Вергилия. Она не удостоила взглядом даже нейтрального Данте. Тусклый, совершенно потухший взгляд скользнул лишь по напряженному лицу Триш.       — Хорошо, — предельно просто и бесцветно ответила кицунэ.       Одно короткое слово. Никаких лишних споров. Никаких заслуженных упрёков. Роксана привычным жестом поправила измятые, испачканные рукава своего шёлкового кимоно. Затем плавно повернулась и, не издав больше ни единого звука, тихой, какой-то совершенно призрачной, лишённой искры жизни походкой направилась к выходу из подземного убежища. Магический иллюзорный барьер слабо, неохотно мигнул, беспрепятственно пропуская её гибкий, одинокий силуэт, и тут же надежно сомкнулся вновь, отрезая безопасную пещеру от враждебного, проклятого леса. Вергилий продолжал сидеть абсолютно неподвижно, словно парализованный.

***

      Как только иллюзорный барьер бесшумно сомкнулся за спиной ушедшей во тьму Роксаны, пещера вновь погрузилась в тяжёлое, вязкое безмолвие. Однако само напряжение никуда не исчезло; оно лишь сменило тональность, превратившись из открыто-агрессивного в мрачное, выжидающее. Данте, чьё лицо в тусклых отблесках багровых углей казалось старше и суровее обычного, первым прервал эту давящую тишину. Охотник отложил в сторону промасленную ткань, которой тщательно полировал широкое лезвие своего двуручного меча, и тяжело посмотрел на девушек.       — Выкладывайте всё как есть, — низким, совершенно лишённым привычной ленивой игривости голосом произнёс младший брат. — Те грязные слухи… О том, что Роксана жестоко убила лесоруба и съела его сердце. Это правда или нет?       Триш, сидевшая у неровной каменной стены, запрокинула голову и издала короткий, горький смешок. В этом резком звуке не было и капли веселья — лишь бесконечное, холодное презрение к человеческому роду.       — Люди так невероятно предсказуемы в своей слепой глупости, — ядовито процедила блондинка, гневно сверкнув глазами. — Смертные всегда с радостью готовы поверить в самого страшного, мифического монстра из леса, лишь бы не признавать настоящих чудовищ среди своих собственных добропорядочных соседей.       Мэри плавно перевела внимательный взгляд волчьих глаз с подруги на Данте. Уши слегка, нервно дёрнулись.       — Нет, Данте. Это ложь, — твёрдо, с расстановкой сказала оками. Волчица на секунду посмотрела на Триш, словно ища безмолвной поддержки, и, дождавшись короткого кивка, продолжила: — В ту роковую ночь Роксана вообще не должна была оказаться за деревней. Но в одной из бедных лачуг на самой окраине от болотной лихорадки умирал маленький ребёнок. Она отчаянно искала редкие целебные травы, которые распускаются исключительно при свете полной луны, чтобы приготовить отвар. Бродила у кромки леса одна, в полной уверенности, что все жители деревни давно спят. — Мэри сделала тяжёлую паузу; губы слегка дрогнули, обнажив острые клыки в звериной гримасе отвращения. — Но один из них не спал. Местный пьяница и бездельник, возвращавшийся домой после долгой попойки в трактире.       Триш плотно скрестила руки на груди, её звонкий голос задрожал от сдерживаемой, клокочущей ярости:       — Я думаю, вам, мужчинам, повидавшим всю грязную изнанку человеческого мира, нетрудно догадаться, что именно захотел сделать мерзкий, пьяный ублюдок, увидев глубокой ночью за околицей одинокую, красивую девушку.       Данте стиснул челюсти так сильно, что на скулах отчетливо заиграли желваки. Опытный охотник слишком хорошо, на собственной шкуре знал, на какие зверства способны обычные люди, опьянённые похотью и иллюзией безнаказанности. Настоящие монстры далеко не всегда носили рога и клыки. Вергилий же продолжал сидеть абсолютно неподвижно, словно каменное изваяние, но внутри него всё неприятно похолодело. Каждое произнесённое слово глухим ударом било по его идеально выстроенной картине мира, как таран по хрупким деревянным воротам. Британец живо представил себе эту жуткую сцену. Хрупкую одинокую девушку, с риском для жизни искавшую лекарство для чужого, смертного ребёнка, и надвигающегося на неё пьяного мерзавца.       — Она изо всех сил пыталась уйти, не навредив ему, — предельно тихо продолжила Мэри, опуская тяжёлый взгляд на свои когтистые руки. — Но мужчина загнал её в тупик, к старому, давно высохшему каменному колодцу. Роксана лишь отчаянно защищалась. Пьяница грубо навалился на неё, сильно толкнул, и та потеряла равновесие, начав падать спиной прямо в чёрную пропасть колодца. В слепой панике, инстинктивно пытаясь уцепиться хоть за что-то, чтобы не разбиться насмерть, выпустила когти… и совершенно случайно вспорола ему горло.       В сырой пещере вновь повисла звенящая, кладбищенская тишина.       — Ей помог Горо, — добавила оками глухим шёпотом. — Старик услышал шум борьбы. Помог нам вытащить перепуганную Роксану со дна колодца, а потом хладнокровно сделал всё так, чтобы увести мстительных деревенских по ложному следу. Мы обставили место гибели так, будто на мужчину напал дикий, голодный медведь, а Роксаны там и вовсе никогда не было.       — Но ведь древняя демонология не может лгать во всём, — голос Вергилия прозвучал непривычно хрипло, словно горло засыпало песком. Мечник поднял взгляд на Триш. — Чтобы стабильно поддерживать иллюзии такого колоссального уровня и питать свою природную магии, кицунэ обязаны регулярно поглощать человеческие сердца. Это основа их природы. Как тогда Роксана…       — В ней таится немалая магическая сила, надменный чужак, — резко, грубо перебила его Триш, сверля англичанина ледяным, немигающим взглядом. — Но она не питается людьми. Ей вполне достаточно свежих сердец диких лесных животных. А тот смелый кузнец, Тораку, к которому ты так любезно и благородно вломился с обнажённым мечом… его сын работает грузчиком в дальнем рыбацком порту. Юноша часто тайком привозит отцу одну особую, крайне редкую и дорогую рыбу. Красного морского леща — Тай. Её густой, свежей крови Роксане с лихвой хватает, чтобы полностью восстанавливать свои силы.       Данте скептически вскинул бровь, искренне пытаясь осознать услышанное.       — И ей этого реально достаточно? — с нескрываемым сомнением переспросил младший. — Какой-то рыбы и пары сырых зайцев? В трактатах кицунэ считаются высшими ёкаями, демонами невероятной, разрушительной мощи. Если честно, звучит как бред.       Мэри тяжело вздохнула. Глаза наполнились вековой, глубокой печалью.       — Ей этого вполне достаточно, Данте. Просто потому, что она — ханьё. Полукровка.       Вергилий замер. В груди неприятно, болезненно кольнуло, а дыхание на секунду сбилось с привычного ритма.       — Что? — глухо вырвалось у аристократа прежде, чем он успел взять свои эмоции под привычный, жёсткий контроль.       Триш подалась вперёд; глаза метали гневные голубые молнии.       — Ты окончательно оглох от собственного командирского крика в лесу? — презрительно прошипела блондинка, и в красивом голосе зазвучал откровенный, неразбавленный яд. — Она наполовину человек, Вергилий. Дитя древней, могущественной кицунэ и обычного, слабого смертного мужчины. В её венах течёт та самая человеческая кровь, которую ты сегодня так рьяно и пафосно бросился защищать от неё же самой.       Мир Вергилия, уже давший глубокую, непоправимую трещину, окончательно рассыпался в мелкую пыль. Полукровка. Наполовину человек, наполовину демон. Изгой, застрявший между двух огней. Слишком мягкая и человечная для жестоких, кровожадных ёкаев и слишком пугающая, демоническая для слабых, трусливых людей. Эта девушка в одиночку искала травы для чужого, смертного ребёнка, искренне защищала простого кузнеца и лечила охотника на демонов, безвозвратно тратя свои жалкие, ограниченные силы.       Вергилий медленно, бесконечно устало опустил голову. Густые светлые пряди упали на бледное лицо, надёжно скрывая потемневшие, растерянные глаза. Впервые за всю свою долгую, полную непрерывных сражений жизнь, почувствовал не сентиментальную, мягкую жалость, а острую, гложущую, невыносимо едкую неловкость. Его хвалёная, непогрешимая логика дала катастрофический сбой. Осознание собственной колоссальной, невероятно нелепой ошибки ударило по раздутому самолюбию в тысячу раз сильнее любого вражеского клинка, заставив лишь до скрипа стиснуть челюсти от горького, невысказанного конфуза. Он потерял лицо. И, что самое страшное, — потерял его абсолютно заслуженно. Данте молча, не отрываясь, смотрел на застывшего брата, и в проницательном взгляде читалось сложное, противоречивое смешение братского сочувствия и мрачного, тихого удовлетворения от того, что непробиваемая броня старшего всё-таки дала трещину.