Глава 2

Каждый сантиметр пути давался Элизе через хруст собственных суставов. Колени, обернутые в жалкие лоскуты, превратились в сплошную саднящую рану; ледяная крошка и острые камни впивались в кожу, оставляя за девочкой прерывистую розовую дорожку на грязном снегу. Но она не останавливалась. В голове пульсировала одна единственная мысль: *«Двигайся или сдохнешь»*. Впереди, на границе между замерзшей рекой и серым берегом, что-то поймало скудный луч зимнего солнца. Это был не просто блеск — это был холодный, хищный отсвет идеально отполированной стали. Когда она наконец оказалась рядом, дыхание её прервалось. В мерзлую землю, пробив тонкую корку льда, был вогнан нож. Но для трехлетнего ребенка это был не нож — это был целый меч. Тяжелое лезвие кинжала, сантиметров тридцать в длину, уходило в землю почти наполовину. Рукоять, обмотанная грубой черной тесьмой, была потерта, а навершие украшал едва заметный символ, который Элиза не смогла разобрать сквозь грязь. Она протянула дрожащую руку. Металл обжег пальцы, но не холодом, а какой-то странной, пугающей силой. — Мой... — прохрипела она, и её голос сорвался на кашель. Элиза обхватила рукоять обеими ладонями. Она уперлась ногами в скользкий берег, напрягая каждую мышцу своего истощенного тела. Живот скрутило от натуги, перед глазами поплыли черные пятна. Она тянула вверх, чувствуя, как земля неохотно отпускает свою добычу. Сталь вышла из плена с тихим, скрежещем звуком. От неожиданности Элиза повалилась назад, прижимая тяжелое оружие к груди. Кинжал был безупречен. Несмотря на то, сколько он пробыл здесь, на нем не было ни пятнышка ржавчины. Лезвие имело едва заметный голубоватый отлив, а заточка была такой, что, казалось, сам воздух рассекался при малейшем движении. Для неё он весил целую вечность, но это был её единственный аргумент в споре со смертью. В этот момент налетел порыв ледяного ветра. Он завыл в кронах деревьев, швыряя в лицо колючую снежную пыль. Элиза зажмурилась, ожидая, что холод вот-вот парализует её легкие, но... этого не случилось. Она чувствовала, как ветер бьет по коже, видела, как синеют её пальцы, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, медленно ворочалось странное ощущение тепла. Как будто там, в глубине, тлел уголек, который отказывался гаснуть. *«Гипотермия должна была наступить еще десять минут назад. Почему сердце всё еще бьется так ровно?»* — профессиональный интерес врача на мгновение пересилил страх. Она поднялась, пошатываясь от веса кинжала. Впереди черной стеной стоял лес. Он казался пастью огромного зверя, готового проглотить любого, кто осмелится войти. Но речушка, её единственный ориентир, текла именно туда, скрываясь в непроглядной тени вековых елей. Элиза сделала первый шаг под свод деревьев. Ветер здесь мгновенно стих, сменившись тяжелой, ватной тишиной. Снег под ногами стал глубже, чище, скрывая под собой корни и поваленные стволы. Зимний лес кажется бесконечным и враждебным. Элиза бредет вперед, и каждый шаг дается ей с колоссальным трудом: её маленькие ножки тонут в глубоком снегу, а дыхание становится все тяжелее и прерывистее. Вокруг — лишь голые, скованные морозом деревья. Ни ягод, ни плодов, ни единого намека на легкую добычу. Её тело демонстрирует пугающие признаки замерзания: пальцы, вцепившиеся в рукоять найденного у реки кинжала, стали мертвенно-синими. Но Элиза не чувствует боли или жжения, которые обычно приносит холод; её разум отделен от страданий плоти, хотя физическая немощь берет свое. Она чувствует себя невероятно хрупкой и пустой. Голод внутри превратился в тупую, ноющую бездну, лишающую последних сил. Внезапно среди белого безмолвия она замечает движение. Заяц. Маленький пушистый комок, который для неё сейчас — единственный шанс на спасение. Элиза замирает на месте, боясь даже громко выдохнуть. Она смотрит на зверька широко раскрытыми глазами, и в её ладонях начинает мелко дрожать кинжал. Это не просто холод — это страх упустить, страх не справиться, страх перед тем, что ей придется сделать. Собрав в кулак остатки воли, она начинает подкрадываться. Она старается ступать максимально тихо, перенося вес тела так осторожно, как только позволяют её слабые ноги. Каждый дюйм пути кажется вечностью. Она понимает: если она не нанесет удар сейчас, второго шанса не будет — сил на погоню просто нет. Элиза заносит кинжал, её мышцы напрягаются до предела. Она совершает резкий прыжок вперед, целясь прямо в зайца. Но изможденное, слабое тело оказывается слишком медлительным. Реакция зверя срабатывает мгновенно: стоило ей только сорваться с места, как заяц молнией метнулся в сторону и скрылся в гуще кустарника. Элиза с глухим звуком падает в снег. Холодные снежинки облепляют её лицо и забиваются в рукава. Она остается сидеть прямо там, в сугробе, беспомощно глядя в ту сторону, где только что была её еда. Кинжал все еще зажат в руке, но он бесполезен. Чувство всепоглощающего бессилия накатывает на неё, и слезы вот-вот брызнут из глаз. Живот сводит от голода, а в голове пульсирует лишь одна мысль о том, насколько она сейчас слаба.