Глава 3

Элиза яростно смахивает слезы кулаком, оставляя на щеках грязные разводы от коры и снега. В её маленьком теле, несмотря на его немощь, пробуждается стальной стержень — первобытный инстинкт выживания. Она знает: если она сдастся сейчас, этот лес станет её могилой. Она поднимается, и её колени мелко дрожат, а ноги кажутся чужими и тяжелыми. Взгляд падает на кисти рук — их мертвенно-синий, почти фиолетовый оттенок пугает. Хотя холод не причиняет ей физической боли, этот цвет — ясный сигнал того, что жизнь в ней угасает. Она начинает действовать. Элиза озирается, выискивая среди бесконечного белого полотна хоть что-то, что может гореть. Она бродит по окрестностям, собирая хрупкие, обледенелые ветки и сучки, которые с хрустом ломаются под её весом. Случайная удача — под ногами оказываются два твердых камня. Она расчищает небольшой клочок земли под раскидистыми ветвями векового дерева в самой глуши, где ветер чуть менее яростен. Процесс добычи огня превращается в изнурительную битву. Элиза бьет камень о камень, её руки соскальзывают, пальцы немеют еще сильнее, а в груди нарастает отчаяние. Удар за ударом, искры гаснут, не успев родиться. Но вдруг — о чудо! — яркая, живая искра падает точно на удивительно сухую, почти пороховую ветку, притаившуюся в куче хвороста. Элиза замирает, боясь дыхнуть, а затем начинает осторожно раздувать крошечный огонек. Пламя, почуяв пищу, жадно перекидывается на соседние ветки, растет, и вот уже золотисто-оранжевый свет озаряет её бледное лицо. Она плачет, но на этот раз — от облегчения. Это тепло — её единственный союзник. Дрожащими руками она отгребает снег как можно дальше от костра, создавая сухое кольцо, и садится почти вплотную к огню. Она наблюдает, как к её рукам постепенно возвращается жизнь: синева отступает, сменяясь нормальным, розовым оттенком. Но внутренний озноб никуда не уходит. Не давая себе долго отдыхать, она снова встает. Ей нужно укрытие. Около часа она бродит поблизости, пока не находит массивную, тяжелую еловую лапу, сорванную ветром. Элиза тащит её к костру, задыхаясь от усилий, подбрасывает в пламя новые порции дров которые нашла в процессе, чтобы оно не погасло, и начинает сооружать некое подобие навеса. Прислонив большие ветки к стволу дерева, она создает крошечное пространство, защищенное от пронизывающего ветра и летящего снега. Теперь она сидит под своим импровизированным кровом, глядя на пляшущие языки пламени. Но голод... голод становится невыносимым. Он скручивает желудок в тугой узел. Взгляд Элизы падает на ствол дерева, под которым она укрылась. В порыве чистого, животного отчаяния она вцепляется пальцами в грубую кору и начинает судорожно отрывать её куски. Она запихивает жесткие, волокнистые ошметки в рот. Это отвратительно — горький, смолистый вкус, древесина царапает горло, а челюсти сводит от усилий. Но она жует и глотает, подавляя рвотный рефлекс. Каждая проглоченная щепка — это шанс дожить до утра, крохотная доля энергии, которую она вырывает у этого жестокого леса. Она ест кору, глядя в огонь. Проглотив последние куски горькой, жесткой коры, Элиза чувствует, как в горле застревает омерзительный привкус. Вместе с древесиной ей попался какой-то лесной жук — она ощутила его хруст на зубах, и волна тошноты едва не захлестнула её. Это было отвратительно, но результат не заставил себя ждать: ужасающий, режущий голод, терзавший её изнутри, наконец притупился, превратившись в глухое эхо. Немного отогревшись у затухающего пламени, она заставляет себя подняться. Тело болит, но появившаяся энергия гонит её дальше. Элиза бредет в полумраке, выискивая среди корней клочки сухого мха. Спустя долгое время, преодолевая слабость, она находит новые еловые ветви. Таская их одну за другой в своё скромное укрытие, она бережно стелет их на промерзшую землю, создавая хоть какую-то прослойку между собой и льдом. Укутавшись как можно плотнее в свои лохмотья, которые когда-то были одеждой, Элиза закрывает глаза. Сон наваливается мгновенно — ей отчаянно нужны силы для завтрашнего рывка. Она просыпается посреди ночи. Сон обрывается не от звука, а от леденящего чувства чужого присутствия. Сердце начинает колотиться о ребра, и в этот миг из темноты доносится низкое, утробное рычание. Подскочив на месте, Элиза в ужасе озирается. Костер почти погас, оставив лишь крошечные, едва тлеющие угольки, которые почти не дают света. В непроглядном мраке леса она видит его. Волк. Огромный, жуткий, с выпирающими ребрами — он кажется воплощением самого голода. Из его приоткрытой пасти густой нитью течет слюна, а обнаженные клыки хищно поблескивают. Элиза замирает, пригвожденная к месту первобытным ужасом. Её рука инстинктивно нащупывает лежащий рядом кинжал, и она крепко сжимает его рукоять. Волк не ждет. Он срывается с места, превращаясь в стремительную тень, несущуюся прямо на неё. Элиза вскрикивает от испуга, выставляя вперед кинжал и яростно маша им перед собой, пытаясь отгородиться от смерти. Зверь на мгновение останавливается, продолжая свирепо рычать. Он не сводит с неё глаз, видя в них парализующий страх своей жертвы. Новым рывком волк бросается в атаку. Прежде чем она успевает среагировать, его челюсти смыкаются на её руке. Элиза заходится в истошном крике от невыносимой боли, чувствуя, как зубы вгрызаются в плоть. Боль вытесняет страх, сменяя его безумной яростью выживания. Свободной рукой она начинает со всего размаха наносить удары кинжалом по хищнику. Удар, еще удар — она бьет его в шею, в голову, метит в глаза. Волк жалобно скулит, его хватка слабеет. Он отпускает её руку и отваливается в сторону, тяжело и хрипло дыша. Кровь густой струей стекает по его разодранному горлу, окрашивая снег. Но Элиза уже не может остановиться. С криком она снова замахивается и обрушивает на зверя град ударов, один за другим, пока он окончательно не затихает. Животное больше не подает признаков жизни. Элиза тяжело дышит, её грудь вздымается, а по щекам текут слезы, смешиваясь с грязью и кровью. Её рука сильно повреждена и залита кровью, и хотя рана не смертельна, она понимает: без медицинской помощи ей не обойтись. Обессилившая, она оседает на холодную землю, оставаясь сидеть в абсолютном мраке ночного леса рядом со своей добычей.