Часть 11 Пустой дом

Дом Дмитрия встретил её тишиной. Алиса вошла через чёрный ход — ключи, оставленные с прошлого раза, всё ещё лежали в потайном кармане куртки. Она не знала, зачем сохранила их, — наверное, чтобы был повод вернуться. Дверь открылась бесшумно. В прихожей пахло кофе и ещё чем-то сладким, тёплым, домашним. Ваниль? Корица? Она не могла определить, но запах обволакивал, заставляя дышать глубже. На тумбочке лежала записка, придавленная ключами от машины. Алиса увидела её сразу — белый листок, сложенный пополам, её имя, выведенное его неровным почерком. Она взяла записку, развернула. «Алиса, если ты вдруг вернёшься — я в городе, уехал по делам. Вернусь к вечеру. Пирог на столе. Целую. Д.» Она перечитала три раза. Потом четвёртый, пятый. Он уехал. Его нет. Дом пуст. Алиса стояла в прихожей, сжимая записку в руке, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. С хрустом, как сухие ветки под ногами. Как лёд, который трескается весной. Он испечь пирог. Для неё. Он оставил записку. Для неё. Он написал «целую». Для неё. А она приехала убивать его. Она медленно прошла в гостиную. Всё было по-прежнему: книги на полках, плед на диване, следы его присутствия везде. На журнальном столике — раскрытая тетрадь, исписанная его почерком. Остановилась на полуслове. Она заглянула на кухню. Пирог действительно был на столе. Яблочный, с решёткой из теста сверху, румяный, накрытый полотенцем с вышитыми красными петухами. Рядом стояла ещё одна записка, припорошённая мукой. «Этот получился лучше блинов (надеюсь)». Алиса села на табуретку и закрыла лицо руками. Она не плакала. Она разучилась плакать много лет назад. В последний раз, кажется, когда хоронила мать. Десять лет назад. Или больше. Слёзные железы атрофировались за ненадобностью. Но внутри всё дрожало мелкой дрожью. Она сидела на его кухне, пахнущей яблоками и корицей, с пистолетом в кармане, и не могла пошевелиться. Почему он уехал? Почему не предупредил? Почему оставил пирог, записку, этот дурацкий запах, от которого хотелось не убивать, а зарыться лицом в его свитер и не вылезать? Она встала, подошла к плите. На конфорке стояла кастрюля с остатками вчерашнего супа — того самого, пересоленного. Рядом — сковорода, в которой жарились блины. Немытая. Он никогда не мыл посуду сразу. Алиса провела пальцем по краю сковороды. Прикоснулась к тому, чего касался он. И вдруг поняла: она не сможет. Она просто не сможет. Это не было решением. Это не было «я выбираю его». Это было физическое, непреодолимое «не могу». Как не могут заставить себя прыгнуть с высоты даже те, кто хочет умереть. Тело не слушается. Она не сможет достать пистолет. Не сможет нажать на курок. Не сможет смотреть, как гаснет свет в его глазах. Она убьёт себя? Нет. Это слишком просто. Она предаст Бориса? Да. И это будет означать конец. Но прямо сейчас, стоя на его кухне, пахнущей яблоками и им самим, она могла только одно — дышать. Алиса вытащила пистолет из кармана. Положила на стол. Рядом с пирогом. Потом села, отрезала кусок и начала есть. Пирог был вкусным. Немного подгоревшим снизу, но вкусным. Она сидела на его кухне, ела его пирог и ждала. Чего? Она не знала. Но уезжать не хотелось. За окном медленно плыли облака. Кузя, появившийся из ниоткуда, запрыгнул на подоконник и уставился на неё с укором. Мол, где ты была, почему не гладишь? Алиса протянула руку, почесала его за ухом. Кузя заурчал и ткнулся мордой в её ладонь. — Твой хозяин идиот, — сказала она коту. — И я тоже. Кузя согласно моргнул. Она сидела так долго. Может, час. Может, два. Время перестало существовать. Пистолет лежал на столе, чёрный, холодный, чужой. Рядом — пирог, тёплый, домашний, свой. Алиса смотрела на них и думала о том, что вся её жизнь свелась к этому столу. К выбору между смертью и жизнью. Между «Мартой» и яблочным пирогом. Между тем, кем она была, и тем, кем могла бы стать. Она не знала, что выберет. Но знала, что сегодня — не убьёт. А завтра… завтра будет завтра.