Соседские войны

Кальцифер стал захаживать каждую неделю. Сначала Морган относилась к этому настороженно — мало ли, шпион, подосланный Хаулом, чтобы выведать её ведьмовские секреты, украсть рецепты или, того хуже, насмеяться потом вместе с этим самовлюблённым павлином. Но демон оказался на удивление простодушным. Он не умел врать — во всяком случае, когда пылаешь как небольшой костёр, любая ложь видна по оттенку пламени. А пламя Кальцифера всегда было ровным, тёплым, без тёмных прожилок, которые Морган научилась распознавать у нечисти. Он приносил новости. — Хаул влюбился! — объявил он как-то вечером, влетая в дом без стука и плюхаясь на своё обычное место у камина — Морган уже выделила ему специальный керамический поддон, чтобы не попалил половицы. — Опять? — Морган даже бровью не повела, продолжая перебирать сушёные коренья. — Да! В булочницу из Порти-Хейвена. Представляешь? Такую пухленькую, румяную, с косичками. Он неделю ходил к ней с букетами. Каждый день новые цветы! Я таких роз никогда не видел — синие, представляешь? — Представляю, — хмыкнула Морган. — И чем кончилось? — Ничем, — Кальцифер разочарованно моргнул, и пламя его потускнело. — На седьмой день он забыл, как её зовут. Шёл с очередным букетом, остановился посреди улицы и сказал: «Кальцифер, а как зовут ту милую девушку с пирожками?» Я говорю: «Понятия не имею, ты мне не говорил». Он постоял, подумал и отдал букет прохожей старушке. Морган фыркнула, пряча улыбку в воротник: — Легкомысленный пустозвон. — Ага, — согласился Кальцифер. — Но старушка обрадовалась. Сказала, что её полвека никто цветами не баловал. Так что хоть какая-то польза. В другой раз Кальцифер явился возбуждённый и гордый: — Маркл научился заваривать чай! Сам! Без моей помощи! — И что в этом такого? — Морган как раз вынимала из печи свежий хлеб — румяный, с хрустящей корочкой, от которого по всему дому разносился умопомрачительный запах. — Он раньше кипятком всё заливал, а чай забывал класть, — пояснил Кальцифер, с вожделением глядя на хлеб. — Или клал, но заварку, а воду забывал. А тут — всё правильно сделал! Хаул даже похвалил. Правда, чай получился слишком крепкий, на троих заварил, а пили вдвоём, я же не пью... Но главное — научился! Морган отломила краюшку хлеба и протянула демону. Тот бережно взял её огненными пальцами — хлеб задымился, но не сгорел, только поджарился с краёв. — Держи. За успехи ученика. Кальцифер просиял так, что люстра под потолком зазвенела. А однажды Кальцифер приплёлся (в прямом смысле — он еле двигался) с ужасной новостью: — Замок ногу сломал. — В смысле — ногу? — Морган отложила книгу. — Ну, одну из куриных ног. Наступил в какую-то яму, и там, видимо, корни старые были, или камни... В общем, хрустнуло. Хаул три дня чинил. Я ему светил, Маркл подавал инструменты. Мы все устали как... как... не знаю кто. Но починили! — И как теперь? Ходит? — Хромает немного, — признался Кальцифер. — Но Хаул сказал, что разработается. Знаешь, он когда чинил, даже не ругался. Совсем. Только один раз сказал, что надо было покупать новый замок, а не этот старый хлам. Но сразу извинился и погладил стену. Представляешь? Он с замком разговаривает! — Некоторые с пауками разговаривают, — усмехнулась Морган. — Я не в праве осуждать. Морган привыкла к визитам демона. Даже привязалась по-своему. Когда Кальцифер не появлялся больше десяти дней, она начинала беспокоиться — не случилось ли чего, не обидел ли его Хаул, не погас ли он случайно. Она ловила себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, ждёт знакомого запаха дыма и корицы. И это было странно — после пятидесяти лет абсолютного одиночества вдруг ждать кого-то. А потом Хаул вернулся. Это случилось дождливым вечером в конце октября. Ветер гнал по болотам низкие тучи, дождь барабанил по крыше так, что казалось, вот-вот проломит старые доски. Морган сидела в кресле у камина с книгой по редким ядам — особое удовольствие, между прочим, не каждому доступное — и пила чай с мёдом, когда в дверь постучали. Она вздрогнула и подняла голову. Стук повторился — чёткий, ритмичный, три удара, пауза, ещё три. Кальцифер стучать не умел. Вернее, умел, но не стучал — он просто появлялся. А больше к ней никто не ходил. Никто за пятьдесят лет. Значит... Открывать не хотелось. Очень не хотелось. До скрежета зубовного. Но стук повторился снова — настойчивый, вежливый, до отвращения мелодичный, словно человек с другой стороны двери был уверен, что ему обязаны открыть. — Ведьма Морган! — раздался из-за двери голос, который она надеялась больше никогда в жизни не слышать. — Я знаю, вы дома. Ваш дым идёт из трубы. — Это сосед топи́т! — крикнула Морган, не вставая с кресла. Голос у неё был злой и хриплый со сна — она и правда задремала над книгой. — У вас нет соседей на двадцать миль вокруг, — терпеливо ответил голос. — Я проверял. Откройте, нам нужно поговорить. — Не открою! — Тогда я превращу вашу дверь в шоколад и съем её. Морган фыркнула так, что чай расплескался на книгу. Угроза была настолько абсурдной, настолько дурацкой, что она всё-таки встала, накинула на плечи шаль (всегда надо выглядеть достойно, даже когда гонишь незваных гостей) и решительно распахнула дверь. На пороге стоял Хаул. Под зонтиком. В идеально синем костюме — ни капли дождя на плечах, ни одного мокрого пятна на безупречно отутюженных брюках. И с коробкой в руках. Волосы его снова были золотыми, уложенными в безупречные локоны, которые, казалось, даже ветер не смел растрепать, и он улыбался той самой знаменитой улыбкой, от которой у всех девушек Порти-Хейвена, по слухам, подкашивались колени и останавливались сердца. У Морган колени не подкосились. Сердце не остановилось. Но что-то внутри неприятно ёкнуло. — Добрый вечер, — сказал он мелодично. — Я принёс компенсацию. — Компенсацию? — Морган не двинулась с места, загораживая проход и сверля его взглядом. Рука её непроизвольно сжалась на дверном косяке. — За что? — За ваш сад. За то, что мой замок его раздавил. Помните? Морган помнила. Она каждое утро видела следы тех вмятин, хотя земля давно заровнялась. Каждый раз, проходя мимо куста синеглазки, который всё ещё приходил в себя после пересадки, она вспоминала этот ужасный хруст. — Поздно спохватился, — буркнула она, но любопытство всё же взяло верх. — Что там? Хаул протянул коробку — красивую, обтянутую тёмно-зелёным бархатом, с серебряной застёжкой. — Здесь семена синеглазки. Самые лучшие, из личных оранжерей Салиман. Говорят, у нее работают лучшие садовники королевства. И экстракт полыни сорокалетней выдержки, который я нашёл у одного коллекционера в Уэльсе. Морган моргнула. Уэльс? Где это? Она слышала об этом названии только в старых сказках, которые рассказывала ей бабушка. Какой-то другой мир, что ли? Но спрашивать она не стала — не хватало ещё выдать своё любопытство перед этим павлином. — И это всё? — спросила она скептически, принимая коробку. Руки сами собой открыли застёжку. Внутри, в бархатных гнёздах, лежали крошечные, переливающиеся синевой семена и пузатый тёмный флакончик с тягучей жидкостью. Настоящая полынь. Сорокалетняя. Морган даже понюхала — запах был тот самый, благородный, с горьковатой ноткой. — Нет, — сказал Хаул тихо и сделал шаг вперёд, вынуждая её посторониться. Морган, заворожённая сокровищами в коробке, механически отступила, и Хаул вошёл в дом. — Я хочу извиниться лично. Он огляделся. Домик Морган был маленьким, но уютным. Полки до самого потолка, заставленные банками, склянками, пузырьками всех форм и размеров. Связки сушёных трав под потолком — полынь, зверобой, чабрец, какие-то неизвестные Хаулу растения с колючками и ягодами. Большой дубовый стол, заваленный книгами, раскрытыми на странных диаграммах и рисунках. Камин, в котором весело потрескивали дрова, бросая тёплые отблески на стены. В углу — кровать под лоскутным одеялом, на спинке висит старое зеркало в потускневшей раме. Пахло травами, хлебом и ещё чем-то терпким, смолистым. — Мило, — сказал Хаул, и в его голосе не было снисходительности, только искреннее удивление. — Немного тесновато, конечно, но для отшельницы в самый раз. Уютно. — Кто здесь отшельница? — возмутилась Морган, приходя в себя и ставя коробку на стол. Руки её упёрлись в бока. — Я свободная женщина, живу как хочу и где хочу. Между прочим, это мой дом, и я в нём хозяйка. И вообще, ты зачем припёрся? Отдал семена — и вали, пока я не превратила тебя в жабу. Хаул развернулся к ней. Вблизи он оказался ещё красивее, чем запомнилось — и от этого было особенно противно. Такие красивые мужчины обычно бывают пустышками, Морган знала это по горькому опыту. Красота — это маска, за которой прячется либо глупость, либо жестокость. Иногда и то, и другое сразу. — Я пришёл не только за этим, — сказал он тихо, и его небесные глаза смотрели на неё без обычной насмешливости. — Я хочу узнать, зачем вы пудрите моему демону голову. Морган замерла. Руки, упёртые в бока, медленно опустились. — Что? — Кальцифер, — пояснил Хаул. — Он от вас не вылезает. Приходит, пропадает, возвращается довольный, пахнет корицей и имбирём, и отказывается рассказывать, где был. Говорит, что это его личное дело, что я не имею права лезть. Я волнуюсь, понимаете? Я за него отвечаю. — Ты волнуешься за демона? — переспросила Морган, и в голосе её прозвучало недоверие. — За огонь в камине? — Он мой друг, — просто ответил Хаул. — Не огонь в камине, а Кальцифер. Мы связаны. Я за него в ответе. И в этот момент Морган увидела его по-другому. Не самовлюблённого красавчика, не позёра с тридцатью помадами, не легкомысленного пустозвона, который забывает имена булочниц. А кого-то... другого. Кто может дружить с огнём. Кто переживает за демона. Кто пришёл не ругаться и не выяснять отношения, а просто потому, что волнуется. — Садись, — буркнула она, указывая на стул у стола. Голос её прозвучал хрипловато — от неожиданности, наверное. — Чай будешь? — Буду, — улыбнулся Хаул, и в этой улыбке не было обычной ослепительности, а была какая-то детская, почти робкая радость. — С удовольствием. Он сел. Снял свой безупречный пиджак и повесил на спинку стула, оставшись в тонкой шёлковой рубашке. Морган налила ему чай из заварника, придвинула мёд и сушёную малину в плошке. — У вас уютно, — повторил Хаул, грея руки о кружку. — Правда. Я не ожидал. — А чего ты ожидал? — Черепа на столе, — честно признался Хаул. — Лягушек в банках. Пыли и паутины. — Паутина у меня есть, — усмехнулась Морган, усаживаясь напротив. — Но она в саду, и это не паутина, а произведение искусства. Мои пауки очень стараются. — Я заметил, — кивнул Хаул. — Кальцифер рассказывал. Говорит, вы с ними разговариваете. — А ты с замком разговариваешь. Повисла тишина. Они пили чай молча. Морган разглядывала его исподтишка — как он держит кружку, как отпивает маленькими глотками, как иногда морщит лоб, задумываясь о чём-то. Хаул разглядывал её — открыто, без стеснения, с живым и неподдельным интересом. — Вы не такая, как я думал, — сказал он наконец, ставя кружку на стол. — А какая я, по-твоему? — Злая, — перечислил Хаул, загибая пальцы. — Старая. С бородавками на носу. Сварливая. Чёрный котелок варит, в нём что-то булькает зелёное. Мухоморы сушатся на верёвочках. И вы всё время бормочете проклятия. Морган фыркнула в кружку так, что чай брызнул во все стороны: — Разочарован? — Крайне, — Хаул улыбнулся уголками губ. — Вы... симпатичная. Для ведьмы, конечно. — Для ведьмы? — Морган поставила кружку на стол с таким стуком, что подпрыгнули не только мухоморы на полке, но и несколько банок с настойками жалобно звякнули. Глаза её сверкнули. — А ну-ка повтори? Хаул поднял руки в примирительном жесте, но в глазах его плясали смешинки: — Спокойно, спокойно! Это был комплимент! Редкая ведьма в вашем возрасте сохраняет такую... свежесть лица. И цвет волос, кстати, очень благородный. Седина вам идёт. — В моём возрасте? — Морган уже не на шутку закипала. Хорошее настроение, возникшее было от его слов про Кальцифера, улетучилось моментально. — Да я, между прочим, выгляжу на двадцать пять! Это я специально седину оставила, чтобы клиенты уважали и не путали с молоденькими дурочками! Ведьме положено выглядеть солидно! А если захочу — мигом всё уберу! У меня есть зелье, мигом вернёт любой цвет! — Так уберите, — пожал плечами Хаул, невозмутимо отхлебывая чай. — Чего ждать-то? Я, например, свои волосы крашу каждую неделю. То в золотой, то в серебряный, то в медный. Это же весело — меняться. — Потому что это не главное! — рявкнула Морган, вскакивая. Голос её гремел на весь домик. — Главное — что внутри! А внутри мне двести лет, и я никому не доверяю, и ты сейчас уйдёшь, и я запрещаю тебе приходить! И Кальциферу запрещаю! И вообще, убирайся из моего дома! Она стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, и смотрела на него в упор. Глаза её горели — не магическим огнём, а обычной человеческой яростью, за которой пряталось что-то другое. Что-то, чего она сама боялась. Повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как потрескивают дрова в камине и как дождь барабанит по стеклу. Хаул смотрел на неё странно — серьёзно, без тени насмешки, без обычной своей игривости. В его небесных глазах не было обиды или злости. Было что-то другое. Понимание, кажется. — Кто вас предал? — спросил он тихо. Морган вздрогнула, будто он ударил её. — Не твоё дело, — выдавила она сквозь зубы. — Может, и не моё, — Хаул медленно встал. — Но я знаю, каково это. Когда доверяешь, а тебя предают. Когда открываешь душу, а в неё плюют. Я тоже не особо доверяю людям, знаете ли. Поэтому и живу в замке, который ходит. Поэтому и крашу стены каждую неделю. Поэтому и меняю лица, и имена, и волосы. Чтобы никто не мог добраться до настоящего меня. Он говорил это просто, буднично, словно сообщал о погоде. Но каждое слово падало в тишину комнаты тяжёлыми каплями. — А Кальцифер? — спросила Морган, сама не зная зачем. — Кальцифер — другое. Он часть меня. Мы связаны, и я не могу его предать, как и он меня. — Хаул надел пиджак, поправил воротник. — Спасибо за чай. И за то, что не выгнали сразу. Честно говоря, я ожидал, что вы меня проклянёте или превратите во что-нибудь мерзкое. — Ещё не вечер, — буркнула Морган, но в голосе её не было злости. Хаул улыбнулся — на этот раз не ослепительно, а по-настоящему тепло, с какой-то грустинкой. — Я приду ещё, если позволите. — А если не позволю? — Всё равно приду, — он обернулся на пороге. — Вы мне интересны, Морган. Очень. И не только как ведьма, которая умеет портить волосы. Вы... настоящая. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь. Дверь закрылась. Морган стояла посреди комнаты, глядя на дверь, за которой только что скрылся этот невероятный, невозможный человек. Слышно было, как за окном заскрипел, зашагал прочь ходячий замок — оказывается, он всё это время стоял где-то поблизости, спрятавшись в тумане. Скрип ног постепенно удалялся, стихал, пока не растворился в шуме дождя. Морган осталась одна. В тишине, нарушаемой только треском дров в камине и стуком дождя по стеклу. Она медленно подошла к столу, села на стул, где только что сидел Хаул. Потрогала его кружку — ещё тёплую. Посмотрела на коробку с семенами и флаконом, которая так и лежала раскрытая. — Вот же... — прошептала она в пустоту. — Вот же навязался на мою голову. Мало мне было демона, теперь ещё и хозяин его явился. И что мне с ними делать? Она обвела взглядом свой маленький домик, своё убежище, свою крепость, которую строила пятьдесят лет. Всё было на своих местах. Всё было знакомо до последней трещинки в половице. Но вдруг впервые за полвека ей показалось, что здесь слишком тихо. Слишком пусто. Слишком одиноко. — Двести лет, — пробормотала она, глядя на своё отражение в тёмном оконном стекле. — Двести лет я живу на свете, а ума так и не нажила. Нашла с кем связаться — с волшебником-павлином и его огненным демоном. Дура старая. Но где-то внутри, в той самой тёмной и запретной глубине, где жили её страхи и надежды, которые она старательно хоронила всё эти долгие годы, что-то дрогнуло. Что-то шевельнулось. Что-то, похожее на тепло. Маленькое, робкое, неуверенное. Но живое. Морган вздохнула, поднялась и пошла закрывать коробку с семенами. Завтра надо будет их посадить. В новолуние. Самое время. — Придёт ещё, — сказала она вслух, и голос её прозвучал в пустоте дома как-то странно — вроде бы сердито, а вроде бы и нет. — Обязательно придёт. Такие всегда приходят. И что мне с ним делать? Ответа не было. Только дождь стучал по крыше, только ветер шумел в камышах, только где-то далеко на болотах кричала ночная птица. Морган задула свечи и легла в кровать, но долго ещё ворочалась, глядя в потолок и думая о золотых волосах и небесных глазах, в которых плескалась такая знакомая, такая понятная боль.