Тайны болот

Утро после первой ночи в замке выдалось странным. Морган проснулась оттого, что кто-то осторожно трогал её за плечо. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно мгновенно выдернуло её из глубокого сна, в который она провалилась, обессиленная вчерашней магической отдачей. Она открыла глаза. Над ней склонился Маркл. В руках мальчик держал большую кружку, из которой поднимался ароматный пар. Глаза у него были огромные, серьёзные и смотрели на Морган с таким обожанием, будто она была сказочной феей, явившейся исполнить три желания, а не ворчливой ведьмой с вечно растрёпанными волосами и въевшейся под ногти болотной грязью. — Доброе утро, — сказал он робко, боясь, кажется, что она сейчас рявкнет и превратит его в жабу. — Хаул велел отнести вам завтрак. Сказал, что вы, наверное, устали вчера и вам нужно восстановить силы. Морган села в кресле. Спина хрустнула с таким звуком, будто внутри неё сломалась пара вековых досок. Она поморщилась, потёрла шею и огляделась. В замке было тепло. Кальцифер весело потрескивал в камине, переливаясь всеми оттенками оранжевого и жёлтого, и даже напевал что-то себе под нос — мотивчик был бодрый, почти танцевальный. Из кухни доносился запах чего-то вкусного — масла, свежей выпечки и, кажется, корицы. — А где сам Хаул? — спросила она, принимая кружку. Чай оказался крепким, сладким, с мятой — именно таким, каким она любила. Откуда он знал? — Красится, — просто ответил Маркл, усаживаясь на пол рядом с креслом. — У него сегодня сложный день. Он сказал, что не может показываться вам в плохом виде. Морган фыркнула в кружку так, что чай брызнул во все стороны: — Я уже видела его в плохом виде. В фиолетовом, между прочим. И ничего, не рассыпалась. — Он до сих пор обижается, — доверительно сообщил Кальцифер из камина, подмигивая ей огненным глазом. — Но вида не подаёт. Купил новое зеркало на прошлой неделе. Большое, в золотой раме, чтобы смотреться с разных ракурсов. Говорит, что должен быть готов к любому вашему появлению. — Мужчины, — вздохнула Морган, но в голосе её не было привычной язвительности. Скорее усталая нежность. — Всё-то им нужно себя показать. Она допила чай, поблагодарила Маркла и поднялась, разминая затёкшие ноги. Ей нужно было проверить болота — после вчерашнего нападения Ведьмы Пустоши там явно требовалась серьёзная уборка. Вода ушла из нескольких канав, трава пожухла, и Морган чувствовала, что земля ранена, что ей больно и нужна помощь. У самой двери её нагнал Хаул. Он был безупречен. Светло-голубой костюм, расшитый серебряными нитями, идеально сидел на его стройной фигуре. Волосы, вымытые, высушенные и уложенные в мягкие волны, пахли чем-то цветочным. На запястьях поблескивали тонкие серебряные браслеты с защитными рунами. На поясе — изящная шпага, явно магическая, потому что настоящим оружием Хаул, скорее всего, не умел пользоваться, но выглядел с ней невероятно эффектно. — Уходите? — спросил он, и в голосе его прозвучала искренняя, почти детская нотка разочарования. — Так рано? — Дела, — буркнула Морган, поправляя свой старый, видавший виды плащ. Рядом с ним она чувствовала себя замарашкой, но вида не подавала. — Болота сохнут. Нужно смотреть, что там, колдовать, восстанавливать. — Я с вами. — С какой стати? — С той, — Хаул шагнул к ней, сокращая расстояние, и взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, мягкими, с идеальным маникюром, и Морган почувствовала, как по коже снова пробежал тот самый электрический разряд, что и в первую их встречу. — Что Ведьма Пустоши может вернуться. А я не хочу, чтобы вы сражались с ней в одиночку. Вы и так вчера отдали слишком много сил. Если она нападёт сейчас, вам не справиться. Морган хотела выдернуть руку. Хотела сказать что-нибудь язвительное, едкое, от чего он бы отшатнулся и оставил её в покое. Хотела напомнить, что она двести лет сама справлялась и без него прекрасно жила. Но почему-то не смогла. Вместо этого она просто кивнула: — Ладно. Но если будешь мешать, путаться под ногами и отвлекаться на своё отражение в лужах — прокляну. Так прокляну, что мало не покажется. — Договорились, — улыбнулся Хаул, и в этой улыбке было столько тепла и радости, будто она только что подарила ему весь мир. Они вышли из замка. Утро было серым, тяжёлым. Небо затянуло низкими тучами, которые, казалось, вот-вот прольются дождём. Над болотами стелился густой, молочный туман — такой плотный, что в двух шагах ничего не было видно. Воздух пах сыростью, гнилью и ещё чем-то горьковатым — следом чужой, тёмной магии. Морган шла быстро, привычно перепрыгивая с кочки на кочку, обходя трясины и опасные места. Сапоги её чавкали по воде, плащ цеплялся за камыши, но она не обращала внимания. Она чувствовала землю под ногами, слышала её боль и торопилась на помощь. Хаул семенил следом. Это было жалкое зрелище. Его идеальные ботинки из тонкой кожи мгновенно промокли и покрылись болотной грязью. Штаны снизу тоже были мокрыми и липкими. Он то и дело спотыкался о кочки, оступался, едва не падал в канавы, и лицо его постепенно вытягивалось от отчаяния. — Морган, — позвал он жалобно. — Морган, может, немного помедленнее? — Не нравится — возвращайся в замок, — бросила она через плечо, не сбавляя шага. — Нет, я с вами, — упрямо ответил Хаул и, споткнувшись в очередной раз, едва не рухнул лицом в илистую жижу. Морган не выдержала — остановилась и обернулась. Он стоял по колено в воде, грязный, мокрый, жалкий, но смотрел на неё с такой отчаянной решимостью, что у неё ёкнуло сердце. — Дай руку, — буркнула она, протягивая ему ладонь. — Что? — Руку дай, говорю. Пойдёшь за мной след в след, не оступишься. Хаул ухватился за её руку, и Морган потащила его за собой, показывая, куда ставить ноги. Идти так было медленнее, но зато Хаул перестал тонуть. — Здесь магия, — сказал он вдруг, останавливаясь и принюхиваясь, как охотничья собака. — Очень старая. Древняя. Она чувствуется даже сквозь туман. Прямо здесь, вокруг нас. Морган обернулась. В серых глазах Хаула горел неподдельный интерес — не тот поверхностный, с которым он разглядывал её в первую встречу, а настоящий, глубокий, магический. — Чувствуешь? — спросила она. — Я не только красивый, но и талантливый, — усмехнулся Хаул, но в усмешке не было самодовольства, только лёгкая ирония над самим собой. — Эта магия… она идёт оттуда. Он указал на холмик в центре болот, который едва угадывался сквозь туман. Там, на небольшом возвышении, росла Старая Клюква — тёмная, корявая, с тяжёлыми гроздьями ягод, которые светились в тумане багровым огнём. Морган долго молчала. Потом вздохнула — тяжело, устало, будто снимала с плеч невидимый груз. — Это моя защита, — сказала она тихо. — Клюква посажена на костях. Тех, кто умер здесь задолго до меня. Они отдали свою силу земле, а я её храню. Уже полвека. Хаул подошёл ближе. В его глазах не было страха или брезгливости — только уважение и какое-то новое, только зарождающееся понимание. — Чьи это кости? — Первых поселенцев, — Морган смотрела на Клюкву, и голос её звучал глухо, будто издалека. — Тех, кто пришёл сюда осваивать земли лет двести назад. Они думали, что здесь можно жить, пахать, растить детей. А оказалось — болота, трясины, холода, голод. Они не выжили первую зиму. Все до одного. — Их похоронили здесь? — тихо спросил Хаул. — Не похоронили, — Морган покачала головой. — Просто оставили. Копать мёрзлую землю было нечем, сил не было. Их положили прямо здесь, в болоте, присыпали ветками и мхом. А весной, когда лёд сошёл, тела ушли в трясину. И никто их не нашёл. Никто не оплакал. Никто не помянул. Она помолчала, глядя на холмик. — А потом клюква пошла. Сначала ядовитая, страшная, с чёрными ягодами. Ни зверь, ни птица к ней не приближались. А через годы, когда кости сгнили и смешались с землёй, клюква стала целебной. Говорят, это их души так решили помочь живым. Отдали последнее, чтобы хоть кто-то выжил на этой земле. Хаул слушал молча. Он стоял рядом, грязный, мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, и в лице его не было ни тени той легкомысленности, с которой он обычно смотрел на мир. — Вы храните это место, — сказал он тихо. — Заботитесь о нём. Поливаете, ухаживаете, разговариваете с клюквой. Почему? Морган долго не отвечала. Смотрела на холмик, на тёмные ягоды, на туман, который клубился вокруг. — Потому что больше некому, — пожала она плечами, и в этом жесте было столько горечи, сколько Хаул редко видел в людях. — И потому что я знаю, каково это — когда о тебе забывают. Когда ты умираешь, а никто не приходит, не помнит, не приносит цветы на могилу. Они заслужили, чтобы их помнили. Хоть кто-то. Она отвернулась и пошла дальше, но Хаул успел заметить в её глазах что-то очень старое и очень грустное. То, что пряталось за маской ворчливой ведьмы все эти годы. Дальше они осматривали болота молча. Морган показывала ему, где вода ушла, оставив после себя сухую, потрескавшуюся землю. Где трава начала желтеть и сохнуть на корню. Где лягушки покинули свои привычные места и ушли глубже в трясину. Где птицы перестали вить гнёзда. Хаул внимательно слушал, изредка задавая вопросы — по делу, без лишних слов. К его чести, он ни разу не пошутил и не отвлёкся на своё отражение в лужах, хотя луж было много, а отражение в них, даже в таком плачевном состоянии, было всё ещё красивым. — Она ищет не вас, — сказал он наконец, когда они присели отдохнуть на поваленное дерево, наполовину утонувшее в трясине. — Ведьма Пустоши. Она ищет меня. Это я ей нужен. А ваши болота — просто способ до меня добраться. Рычаг давления. — Знаю, — Морган сорвала травинку и задумчиво пожевала её. Травинка была горькой, отдавала тиной и чем-то ещё, нехорошим. — Но это мои болота. Моя земля. Мой дом. И я не позволю их тронуть даже ради того, чтобы насолить тебе. — Насолить? — Хаул приподнял бровь. — Вы хотите мне насолить? — Ну, знаешь, классический ведьмовской подход: «Убирайся, волшебник, и забери свои проблемы с собой». Очень удобно. Сидишь себе на болоте, никого не трогаешь, а потом приходит красивый дурак с ходячим замком и притаскивает за собой древнее зло. — А вы не классическая ведьма, — тихо сказал Хаул. — Это комплимент? — Это констатация факта. — Он повернулся к ней. На его лице не было улыбки, только серьёзность и какая-то новая, только зарождающаяся нежность. — Вы странная, Морган. Вы делаете вид, что всех ненавидите, что вам никто не нужен, а сами отдаёте свою силу моему демону, рискуя собственной жизнью. Вы говорите, что я вам мешаю, что я путаюсь под ногами, а сами впустили меня в свою жизнь. Вы… — Хватит, — перебила Морган резко. — Аналитик нашёлся. Лучше скажи, как нам её остановить. Эту твою Ведьму Пустоши. Конкретно. Практически. Чтобы она больше не появлялась. Хаул улыбнулся. В этой улыбке не было кокетства или игры — только радость оттого, что она готова слушать, готова принять его помощь. — Я знаю один способ, — сказал он. — Старинный, сложный, опасный. Но для него нам понадобится кое-что, что есть только у вас. — Что именно? — Старая Клюква. Морган замерла. Травинка выпала изо рта. — Ты с ума сошёл? — выдохнула она. — Это священное место! Там души похоронены! Я не могу… я не имею права… — Можете, — мягко, но твёрдо сказал Хаул. — И должны. Если мы не остановим Ведьму Пустоши, она высушит всё болото. До дна. До последней капли. И Клюква погибнет вместе с ним. И души тех людей, которые отдали себя этой земле, исчезнут навсегда, растворятся в пустоте. Вы этого хотите? — Нет, — прошептала Морган. — А если мы возьмём немного ягод, — продолжал Хаул, — и сделаем зелье, которое привяжет её к этому месту… Понимаете? Она не сможет уйти. Не сможет колдовать против нас, не сможет причинить вред, пока будет стоять на этой земле. Это древняя магия — магия крови и жертвы. Кости первых поселенцев примут её как свою и не отпустят. Она станет частью болота. Навсегда. Морган смотрела на него долго, очень долго. В голове её боролись страх, сомнение, надежда. Потом перевела взгляд на Клюкву, темнеющую на холмике сквозь туман. — Ты уверен, что это сработает? — Нет, — честно ответил Хаул. — Но это лучший шанс. Единственный шанс. Если мы не попробуем, мы проиграем. Если попробуем — может быть, победим. Морган встала с бревна. Ноги её дрожали — то ли от усталости, то ли от страха перед тем, что она собиралась сделать. Она подошла к Клюкве медленно, шаг за шагом. Опустилась на колени прямо в сырую землю, не чувствуя холода и грязи. Закрыла глаза. И зашептала. Хаул не расслышал слов — они были слишком тихими, слишком древними, на языке, которого он не знал. Но он почувствовал, как воздух вокруг них изменился. Стал плотнее, тяжелее, древнее. Как будто сама земля прислушивалась к её словам, отвечала на них, дышала в такт. Потом Морган открыла глаза, протянула руку и сорвала горсть ягод — тёмно-красных, почти чёрных, тяжелых, как капли крови. Спрятала их в мешочек на поясе, тот самый, где носила росу и коренья. Поднялась. Повернулась к Хаулу. В глазах её стояли слёзы — первый раз в жизни Хаул видел, чтобы ведьма Морган плакала. — Если это не сработает, — сказала она тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза, — я тебя убью. Собственноручно. Медленно. С особой жестокостью. Ты понял? — Я знаю, — ответил Хаул. И улыбнулся. Улыбнулся так, будто это было самое романтичное признание в его жизни. Будто она только что сказала ему «я тебя люблю», а не пообещала мучительную смерть. — Пойдём, — сказал он, протягивая ей руку. — Нас ждёт зельеварение. И, честно говоря, я ужасно хочу посмотреть, как вы колдуете. Говорят, у лучших ведьм это целое искусство. Морган шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом и взяла его за руку. — Искусство, — буркнула она. — Ещё какое. Будешь мешать — выгоню. — Обещаю не мешать, — улыбнулся Хаул. — Только восхищаться. Они пошли назад, к замку — медленно, держась за руки, через туман и мокрые кочки. И Морган впервые за двести лет подумала, что, может быть, быть одной — не такой уж великий подвиг. Может быть, иногда хорошо, когда кто-то есть рядом. Даже если этот кто-то — невыносимый красивый дурак с ходячим замком.