Охота на Ведьму

Три дня они готовились. Три дня без сна, без отдыха, без права на ошибку. Морган варила зелье в своём маленьком домике, и это было не просто колдовство — это было священнодействие. Большой чугунный котёл, доставшийся ей ещё от бабки, стоял на огне, и над ним клубился пар такого густого и тёмного цвета, что обычный человек задохнулся бы от одного его запаха. Морган работала молча, сосредоточенно, почти не отрывая взгляда от бурлящей жидкости. Она добавляла ингредиенты в строгой последовательности — корень мандрагоры, высушенные лепестки лунного цвета, каплю своей крови (без этого никак, магия требует жертвы), и, наконец, главное — ягоды Старой Клюквы, те самые, что она сорвала с таким трудом и болью. Хаул помогал. Это было удивительно — смотреть, как этот холёный, избалованный волшебник, привыкший к комфорту и красивой жизни, таскает тяжёлые вязанки дров, чистит коренья грязными руками, поддувает в огонь, когда Морган просит, и, что самое поразительное, почти не жалуется. Почти. — Я никогда не думал, что магия бывает такой… грязной, — сказал он однажды вечером, вытирая с лица сажу. Его идеальный костюм, в котором он явился, давно превратился в лохмотья, волосы слиплись от пота и дыма, под ногтями чернела земля. — Это не грязная магия, — фыркнула Морган, помешивая варево. — Это настоящая. Земляная, корневая, древняя. А твоя магия — для богатых бездельников, которые хотят красивых фокусов и чтоб руки не пачкать. — Обижаете, — беззлобно отозвался Хаул, но в глазах его плясали смешинки. — Правду говорю, — отрезала Морган, но в голосе её не было привычной язвительности. Она украдкой наблюдала за ним. За тем, как он старается, как морщит лоб, пытаясь запомнить последовательность действий, как осторожно обращается с хрупкими склянками, как иногда останавливается и просто смотрит на неё — долго, тепло, с какой-то новой, ещё не оформленной нежностью. И от этого взгляда у неё внутри разливалось то самое тепло, которое она так долго хоронила под слоями цинизма и одиночества. — Ты чего уставился? — буркнула она, когда поймала его на очередном таком взгляде. — Любуюсь, — просто ответил Хаул. — Вы красивая, когда работаете. Сосредоточенная такая. Настоящая. Морган поперхнулась воздухом и уставилась в котёл, делая вид, что проверяет готовность зелья. — Дурак, — пробормотала она. — Иди дрова коли. — Уже сходил, — улыбнулся Хаул и, подойдя к ней сзади, легко коснулся губами её макушки. — Я мигом. И вышел. Морган осталась стоять, прижимая руку к тому месту, где только что были его губы, и чувствуя, как щёки предательски краснеют. — Двести лет, — прошептала она. — Двести лет, а туда же, как девчонка. Стыдоба. Но внутри было тепло. Очень тепло. На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к закату, зелье было готово. Морган разливала тёмно-красную, почти чёрную жидкость по маленьким пузырькам — тем самым, в которых обычно хранила росу и настойки. Жидкость была тяжёлой, густой, и в ней, казалось, пульсировала жизнь — древняя, сильная, неторопливая. — Готово, — сказала она, закупоривая последний пузырёк. — Осталось самое сложное. — Что именно? — Хаул сидел на лавке, усталый, чумазый, но счастливый. — Заманить её сюда. Ведьму Пустоши. Она не придёт просто так. Ей нужна приманка. — Морган посмотрела на него. — Ты. Хаул кивнул, будто только этого и ждал. — Я знаю, как, — он встал, потянулся, разминая затёкшую спину. — Она придёт за мной. Я встану в центре болот, на открытом месте, и буду ждать. Буду стоять и смотреть на неё. Она не выдержит — явится. — Один? — Морган почувствовала, как внутри всё холодеет. — Один. — Дурак, — выдохнула она, вскакивая. — Она же тебя убьёт! Она сильнее, ты сам говорил! Она высосет твою магию, а потом и сердце заодно! — Не убьёт. — Хаул подошёл к ней близко, очень близко. Так близко, что она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела каждую крапинку в его небесных глазах. — Потому что вы будете рядом. С зельем. И с этой вашей удивительной магией, которая сильнее любой Ведьмы Пустоши. Потому что ваша магия — от земли, от сердца, от тех, кто здесь похоронен. А её — краденая, чужая, мёртвая. Морган хотела возразить. Хотела сказать, что это безумие, что нельзя рисковать так, что она не позволит, запретит, привяжет к кровати, если надо. Но не успела. Хаул наклонился и поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо, но от этого прикосновения у неё подкосились колени. — Не спорьте, — сказал он тихо. — Просто будьте рядом. И всё получится. И вышел. Морган стояла посреди комнаты, прижимая к груди пузырьки с зельем, и смотрела на дверь, за которой он скрылся. Сердце её колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Если с ним что-то случится, — прошептала она в пустоту, — я никогда себе этого не прощу. Она накинула плащ, сунула пузырьки в поясную сумку, добавила туда же несколько запасных — на всякий случай — и выскользнула из дома. Болота встречали её вечерней прохладой и низким туманом, который уже начал стелиться над водой. Ведьма Пустоши явилась через час. Морган сидела в засаде за густыми кустами ивы, сжимая в руках пузырёк с зельем до хруста пальцев. Она видела, как Хаул стоит посреди болота — один, безоружный, с гордо поднятой головой. Он успел переодеться. Откуда-то у него взялся тот самый лучший костюм — синий, с серебряным шитьём, идеально сидящий по фигуре. Волосы его, несмотря на все передряги последних дней, были уложены в безупречные локоны. Ветер трепал их, играл с полами пиджака, туман стелился под ногами, и в этом было что-то невероятно красивое и трагичное. Он стоял, как герой старинных легенд, готовый принять бой с драконом. — Красуется, — прошептала Морган, но в голосе её не было насмешки, только боль и страх. — Даже перед смертью красуется. Дурак. — Хаул Пендрагон! — голос Ведьмы Пустоши разнёсся над болотами, заставляя птиц с криками взлетать из камышей. Звук был низкий, раскатистый, он проникал в самую душу и холодил кровь. — Ты сам пришёл ко мне? Сам, без защиты, без армии? — Я пришёл закончить это, — спокойно ответил Хаул. Его голос не дрожал. — Хватит прятаться, хватит воевать, хватит угрожать невинным. Давай решим всё здесь и сейчас. Один на один. Ведьма Пустоши появилась из тумана. Она была огромна — не столько телом, сколько аурой, давящей, невыносимой. Чёрные одежды волочились за ней по воде, не касаясь её, и оставляли за спиной тёмный, дымный след. Вокруг роились твари — полупрозрачные, с красными глазами и острыми зубами, они кружили вокруг неё, как мошкара вокруг болотного огонька. Она смотрела на Хаула с хищным интересом — как кошка на мышь, которая сама пришла в лапы. — Ты храбрый мальчик, — сказала она. — Или глупый. Я ещё не решила. Но то, что ты пришёл один — это либо величайшая глупость, либо невероятная самонадеянность. — Это неважно. — Хаул шагнул к ней. — Важно то, что ты оставишь в покое эти болота. И женщину, которая здесь живёт. Ты её больше не тронешь. — Ах, женщина, — Ведьма усмехнулась, и от этой усмешки у Морган похолодела спина. — Та старая ведьма? Которая живёт в домике и разговаривает с пауками? Она тебе кто? Любовница? Или просто прислуга? — Друг, — твёрдо сказал Хаул. В голосе его зазвенел металл. — И я не позволю тебе её тронуть. Никогда. Ведьма Пустоши расхохоталась. Звук был страшным — низким, раскатистым, от него замерзала вода в лужах, а трава покрывалась инеем. Твари вокруг неё заверещали, вторя хозяйке. — Ты не позволишь? — переспросила она, отсмеявшись. — Ты? Мальчишка, который даже своё сердце не смог удержать? Хаул побледнел, но не отступил. — Я знаю про твоего демона, Хаул, — продолжала Ведьма, приближаясь к нему. — Знаю, что ты отдал ему своё сердце. Что вы связаны намертво. Что без него ты умрёшь, а без тебя погаснет он. Ты половинка человека, и твоя магия — половинчатая. Ты не сможешь меня победить. Ты даже ранить меня не сможешь. — Я знаю, — Хаул улыбнулся, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что Морган на миг поверила — всё будет хорошо. — Но я и не собираюсь тебя побеждать. Он сделал шаг в сторону — ровно настолько, чтобы открыть ей обзор. И в этот момент Морган метнула зелье. Пузырёк, заговорённый на точность, описал в воздухе красивую дугу и разбился прямо о грудь Ведьмы Пустоши. Тёмно-красная, густая жидкость растеклась по её чёрному плащу, впиталась в ткань, в кожу, в саму её суть. — Что… что это? — закричала она, хватаясь за грудь. В голосе её впервые прозвучал страх. — Что ты сделала, старая карга? — Это магия тех, кто здесь похоронен, — сказала Морган, выходя из засады. Голос её звучал ровно и твёрдо, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Тех, кого ты хотела убить своей засухой. Тех, чьи кости лежат в этой земле. Они не отпустят тебя. Ведьма Пустоши попыталась шагнуть. И не смогла. Она дёрнулась, закричала — и вдруг замерла, глядя вниз, на свои ноги. Они приросли к земле. Болотная вода поднималась выше, заливала её чёрные туфли, щиколотки, колени. — Я не могу… — прошептала она. — Я не могу уйти… — Никогда не сможешь, — подтвердила Морган. — Будешь стоять здесь вечно. Пока не договоришься с теми, кто внизу. Ведьма Пустоши смотрела на них с ненавистью, смешанной со страхом. Её твари разлетелись, бросив хозяйку — они чувствовали, что сила уходит, и не хотели разделить её участь. А потом, медленно, очень медленно, её взгляд изменился. Она посмотрела вниз, на болотную воду, в которой отражалось серое вечернее небо. И в этом отражении Морган увидела что-то, от чего у неё перехватило дыхание — лица. Множество лиц, старых и молодых, мужских и женских, смотрели на Ведьму Пустоши со дна. — Я слышу их, — сказала Ведьма тихо, и в голосе её не осталось прежней злобы. Только удивление. И что-то похожее на страх. — Они… они зовут меня? — Они ждут, — ответила Морган. — Они всегда ждут тех, кто хочет причинить вред этому месту. И они умеют быть терпеливыми. Очень терпеливыми. Ведьма Пустоши стояла неподвижно, и Морган видела, как её магия — чёрная, тяжёлая, выпитая из сотен других магов — начала уходить в землю. Впитываться в болото, питать его, отдавать то, что было награблено. — Я не хотела… — прошептала Ведьма, и по её щекам потекли слёзы. Чёрные, как смоль. — Я просто… я так устала быть одна… Морган замерла. Эти слова ударили её в самое сердце. Тяжело, больно, точно камнем. Потому что она знала это чувство. Знала слишком хорошо. Знакомое до дрожи, до крика, до желания выть на луну от тоски. Одиночество, которое съедает душу по кусочкам, превращает человека в чудовище. — Хаул, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Отойди. — Что? — Отойди, я сказала. Хаул послушно шагнул назад. В его глазах было удивление, но он доверял ей — полностью, безоговорочно. А Морган подошла к Ведьме Пустоши вплотную. Так близко, что могла бы коснуться её. — Слушай меня, — сказала она. — Эти кости здесь не для того, чтобы наказывать. Они здесь, чтобы защищать. Это не тюрьма — это дом. Если ты готова стать частью этой защиты, если ты готова отдать свою силу этому месту, они примут тебя. Ты не умрёшь — ты станешь частью болота. Будешь питать травы, растить клюкву, давать силу тем, кто придёт после. Ты будешь нужна. Понимаешь? Нужна. Ведьма Пустоши молчала. Слёзы текли по её щекам, падали в воду и растворялись, оставляя после себя тёмные разводы. — Но если ты хочешь продолжать воевать, — продолжала Морган, — останешься здесь навеки. Одна. В темноте и холоде. Без движения, без надежды, без конца. Выбирай. Долгое молчание повисло над болотами. Даже ветер стих, даже птицы перестали кричать. Потом Ведьма Пустоши подняла голову и посмотрела на Морган. В её глазах, ещё недавно горевших зелёным огнём, теперь плескалась обычная человеческая боль. — Я устала, — сказала она просто. — Я так устала быть злой. Это так тяжело — ненавидеть весь мир. Так тяжело… — Я знаю, — кивнула Морган. — Я тоже устала. Двести лет уставала. И она протянула руку. Ведьма Пустоши взяла её. Холодная, скользкая, дрожащая ладонь легла в мозолистую, тёплую руку Морган. И в этот момент болото вздохнуло. Глубоко. Облегчённо. Так, что вода поднялась волной, окатив их обеих до пояса. Трава вокруг зазеленела ярче, будто её подкрасили изнутри. На кустах, которые ещё вчера сохли и чахли, распустились новые листья. А на Старой Клюкве, той самой, на холмике в центре болот, появились новые ягоды — крупные, тяжёлые, налитые силой. Ведьма Пустоши исчезла. Не умерла — просто растворилась, растаяла в воздухе, смешалась с туманом. Морган чувствовала, как её магия — теперь уже чистая, светлая — растекается по болоту, питает корни, поит воду, даёт силу каждому стебельку. Она стояла по колено в воде, грязная, мокрая, с растрёпанными седыми волосами, и смотрела, как успокаивается земля, как заживают раны, как возвращается жизнь. А потом Хаул подхватил её на руки и понёс к берегу. — Ты невероятная, — сказал он, прижимая её к груди. — Ты превратила врага в союзника. Ты не убила её — ты спасла. Ты дала ей второй шанс. — Я превратила её в удобрение, — буркнула Морган, но по щекам её текли слёзы. Она не пыталась их вытирать. — Она будет теперь кормить мои травы. Это лучше, чем смерть. Это… это правильно. — Лучше, — согласился Хаул. — Намного лучше. Он нёс её через болото, осторожно переступая через кочки, обходя трясины, и Морган впервые в жизни позволила себе просто быть слабой. Просто лежать у него на руках и чувствовать тепло. — Знаешь, — сказала она тихо, когда они уже подходили к замку. — Я ведь тоже была такой. Злой. Одинокой. Готовой уничтожить всё вокруг, лишь бы не чувствовать боль. — Я знаю, — Хаул поцеловал её в макушку. — Но ты выбрала другое. Ты выбрала жизнь. И сад. И пауков. И меня, дурака с ходячим замком. — Тебя я ещё не выбрала, — фыркнула Морган, но руку с его шеи не убрала. — Выберешь, — улыбнулся Хаул. — Я умею ждать. Из замка выбежал Маркл, за ним плыл Кальцифер — вырвался из камина, чтобы посмотреть, что случилось. — Хаул! Морган! Вы живы! — закричал мальчик. — Живы, — подтвердила Морган. — И даже почти целы. Кальцифер подлетел к ней, обеспокоенно заглядывая в лицо: — Ты отдала слишком много силы, да? Опять? Я же говорил! — Заткнись, — беззлобно ответила Морган. — Лучше грей замок. Я замёрзла. — Сейчас! — Кальцифер рванул обратно в камин, и через минуту из трубы повалил густой тёплый дым. Хаул занёс Морган в замок, усадил в то самое кресло у камина, укутал тем самым пледом, который пах им. Маркл притащил чай, печенье и ещё какие-то вкусности. Кальцифер горел жарко и уютно. — Спасибо, — сказала Морган, глядя на них всех. — Вы… вы хорошие. — Ты тоже, — улыбнулся Маркл. — Ты самая лучшая ведьма на свете. Морган хотела фыркнуть, съязвить, сказать, что он просто мало видел ведьм. Но вместо этого обняла мальчика и прижала к себе. — Ладно, — буркнула она в его макушку. — Может быть. Хаул стоял в дверях и смотрел на них. В его глазах было столько нежности, что Морган пришлось отвернуться, чтобы не расплакаться снова. — Что? — спросила она. — Ничего, — ответил он. — Просто любуюсь. — Опять? — Опять. И буду всегда. Морган вздохнула, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. — Дурак, — прошептала она. Но в этом слове не было яда. Только усталая, счастливая нежность.