Лечение проклятого

Ведьма Пустоши ушла, но оставила подарок. Морган заметила это не сразу. Слишком много всего случилось в тот вечер — битва, превращение Ведьмы в часть болота, возвращение в замок, счастливые лица Маркла и Кальцифера, объятия, чай, тепло камина. Она отпаивала Хаула травяным сбором, проверяла болота (вода возвращалась, трава зеленела на глазах), успокаивала Маркла, который никак не мог прийти в себя после пережитого страха, и даже успела поругаться с Кальцифером, который требовал подробностей каждой минуты битвы. А потом Хаул упал. Он просто шёл по комнате — нёс очередную чашку чая для Морган, улыбался чему-то своему, — и вдруг осел на пол. Мягко, будто из него вынули все кости. Белый как мел, с закатившимися глазами. — Хаул! — Морган бросилась к нему, упала на колени рядом. Сердце её пропустило удар. — Хаул, что с тобой? — Не знаю… — прошептал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной. — Голова кружится… и холодно… так холодно… Морган рванула на нём рубашку — тонкий шёлк разошёлся с треском, обнажая грудь. И замерла. На груди Хаула, прямо над сердцем, расползалось чёрное пятно. Оно было похоже на кляксу, на тёмную паутину, на гниющий цветок. Оно пульсировало в такт его дыханию, двигалось, жило своей жизнью, и от него тянулись тонкие чёрные нити — к шее, к плечам, к животу. Морган видела, как они пульсируют, как продвигаются вперёд, миллиметр за миллиметром. — Проклятие, — выдохнула она. — Она успела тебя проклясть. Ведьма Пустоши. В последний момент, когда мы уже думали, что победили. — Я не чувствовал… — Хаул попытался приподняться, чтобы посмотреть, но сил не хватило. — Она ударила меня? Я не помню. — Оно тихое. — Морган приложила ладонь к чёрному пятну, и её передёрнуло — магия была чужой, холодной, тяжёлой, как мокрая земля на могиле. — Очень старое, очень хитрое. Оно не убивает сразу. Оно пьёт твою жизнь по капле, по глотку, и ты даже не замечаешь, пока не становится слишком поздно. Если не остановить… — Что? — Хаул попытался улыбнуться снова, но улыбка вышла жалкой. — Я умру? — Не умрёшь, — твёрдо сказала Морган, глядя ему прямо в глаза. — Я не позволю. Понял? Ты слышишь меня, Хаул Пендрагон? Ты не умрёшь. Я двести лет копила силу, я через такое прошла, что тебе и не снилось. Я вытащу тебя. Даже если мне придётся самой спуститься в преисподнюю и вырвать тебя из рук смерти. Хаул смотрел на неё. В его глазах, мутных от боли и слабости, плескалось что-то такое, от чего у Морган сжималось сердце. — Верю, — прошептал он. — Тебе я верю. Дальше начался ад. Три дня и три ночи без сна, без отдыха, без права на ошибку. Морган перетащила Хаула в свою постель — в маленьком домике было тише, спокойнее, и чужая магия замка не мешала. В замке остались Кальцифер и Маркл — демон обещал приглядеть за мальчиком, а мальчик обещал приглядеть за демоном, чтобы тот не наделал глупостей от страха. Каждые полчаса Кальцифер присылал огненных посланников — маленькие язычки пламени влетали в окно, кружили над кроватью и вопрошали голосом, похожим на треск дров: — Как он? Как Хаул? Он жив? Он поправится? — Жив, — коротко отвечала Морган, не отрываясь от зелий. — Не мешай. Посланники исчезали, чтобы через полчаса явиться снова. Хаул был плохо. Очень плохо. Проклятие расползалось, несмотря на все зелья, которые Морган вливала в него. Золотые, зелёные, синие — она перепробовала всё, что знала. Противоядия, блокировки, отводы, заговоры. Ничего не помогало. Чёрное пятно росло, чёрные нити тянулись всё дальше, и Морган чувствовала, как сила Хаула уходит, тает, исчезает. Она не спала. Не ела. Только сидела рядом, прикладывала руки к его груди, пытаясь замедлить проклятие, и думала. Думала лихорадочно, отчаянно, перебирая в памяти всё, чему научилась за двести лет. На третью ночь Хаулу стало совсем плохо. Он метался в постели, бредил, звал то Кальцифера, то какую-то женщину, имени которой Морган не знала, то свою мать. Чёрное пятно добралось до горла, и Морган видела, как оно пульсирует там, у самого кадыка. — Не уходи, — прошептал Хаул, вдруг открывая глаза. В них была такая боль, такая мольба, что у Морган перехватило дыхание. — Не оставляй меня. Я боюсь умирать один. — Ты не один, — Морган сжала его руку. — Я здесь. Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Он закрыл глаза и затих. Дыхание стало тише, слабее. Морган приложила ухо к его груди — сердце билось, но едва-едва, как птенец в разорённом гнезде. И тут её осенило. — Сними рубашку, — приказала она, вскакивая. Хаул открыл глаза — мутные, непонимающие. — Что? — Рубашку сними. Мне нужно видеть всё проклятие, целиком. Все нити, все ответвления. Я должна понять, куда оно идёт. Хаул, бледный и слабый, с трудом приподнялся на локтях. В его глазах мелькнула тень прежней игривости: — Морган, я, конечно, польщён, но не слишком ли быстро у нас развиваются отношения? Обычно сначала цветы, конфеты, прогулки при луне, а потом уже раздевание… — Заткнись, — оборвала она, но в голосе её не было злости. Только усталость и страх. — Я серьёзно. Она помогла ему стянуть рубашку через голову и замерла, разглядывая его грудь. Там, под тонкой бледной кожей, чёрные вены расползались во все стороны — к плечам, к ключицам, вниз, к животу. Они пульсировали, двигались, и Морган видела, как одна из них, самая толстая, тянется влево и вверх — куда-то в сторону замка на холме. Она провела руками по его груди — осторожно, почти не касаясь, следя за реакцией проклятия. Чёрные вены дёргались под её пальцами, будто живые. Хаул вздрагивал от каждого прикосновения — то ли от боли, то ли от чего-то другого, чему Морган боялась давать название. — Оно идёт к Кальциферу, — сказала она вдруг, поняв. — Видишь? Эта ветвь, самая толстая. Она тянется к замку. Проклятие связано с вашей связью. Оно не просто убивает тебя — оно хочет добраться до демона. Убить вас обоих сразу. — Что? — Хаул попытался повернуть голову, чтобы увидеть. — Но зачем? — Чтобы наверняка. — Морган нахмурилась. — Ведьма Пустоши знала про вас. Знала, что вы связаны. И сделала проклятие, которое ударит по обоим. Если оно доберётся до Кальцифера… — Что тогда? — Тогда вы оба умрёте. Ты — от проклятия, он — от разрыва связи. Одновременно. Навсегда. Тишина повисла в комнате тяжёлая, как намокшее одеяло. Только дрова потрескивали в камине да ветер шумел за окном. Хаул долго молчал. Потом выдохнул: — Значит, так тому и быть. Мы жили вместе — вместе и умрём. Это справедливо. — Справедливо? — Морган вскочила. Глаза её горели. — Ты называешь это справедливым? Ты, Маркл, Кальцифер, я — мы все только начали… только начали жить по-настоящему! И ты хочешь сдаться? — Я не сдаюсь, — тихо ответил Хаул. — Я просто принимаю реальность. — А я не принимаю. — Морган наклонилась к нему, схватила за плечи. — Слышишь? Я не дам вам умереть. Ни тебе, ни Кальциферу. Но мне нужно будет кое-что сделать. — Что именно? — Забрать у Кальцифера твоё сердце. На время. Хаул замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, страх, надежда. — Ты знаешь? — спросил он тихо. — Про нас с Кальцифером? — Догадалась. — Морган отвела взгляд, но рук не убрала. — Когда кормила его своей силой в тот раз, когда он гас. Я почувствовала связь. Не магическую — не просто заклинание или договор. Настоящую. Живую. Бьющуюся. Как второе сердце. Ты отдал ему своё сердце, Хаул. Буквально. Магическое, символическое, но самое настоящее. — Да, — выдохнул он. — Давно. Очень давно. Когда был молодым и глупым. Думал, что так смогу стать сильнее, неуязвимее. Что сердце, спрятанное у демона, никто не найдёт, не украдёт, не убьёт. А стал… половинкой. Не человеком, не демоном. Чем-то средним. — Ты стал собой, — возразила Морган твёрдо. — Ты стал тем, кто есть. Сложным, противоречивым, иногда невыносимым, но живым. Настоящим. И я не позволю этому проклятию тебя убить. Она встала, подошла к окну, распахнула его настежь и позвала в ночь: — Кальцифер! Ветер ворвался в комнату, закружил сухие листья по полу. И через минуту, через две — в окно влетел демон. Он был взволнован, метался по комнате, почти гаснул от страха. Пламя его то вспыхивало ярко, то затухало до синего, и Морган видела, как он смотрит на Хаула, на его бледное лицо, на чёрное пятно на груди. — Морган! — закричал он. — Хаул умрёт? Скажи мне правду! — Не умрёт, — твёрдо ответила Морган. — Если ты поможешь. — Я всё сделаю! — Кальцифер заметался вокруг, обжигая воздух. — Всё, что скажешь! Я свою душу отдам, только спаси его! — Мне нужно, чтобы ты отдал мне его сердце. На время. Кальцифер замер. Пламя его остановилось, застыло на месте. — Но… — прошептал он. — Если я отдам… я погасну. Ты же знаешь. Без его сердца я просто огонь. Обычный огонь, который можно задуть. Я умру. — Не погаснешь. — Морган достала с полки старую глиняную плошку, покрытую письменами — такую древнюю, что даже она не помнила, когда и у кого её получила. — Я положу сердце сюда. Буду кормить своей силой, своей магией, своей жизнью. Ты временно станешь просто огнём, без связи с Хаулом. Маленьким, слабым, но живым. Проклятие пойдёт за сердцем, попытается убить тебя через него, но я справлюсь. А потом, когда проклятие будет уничтожено, я верну всё обратно. Кальцифер смотрел на неё долго. Огонь его метался, пульсировал, отражая внутреннюю борьбу. Потом перевёл взгляд на Хаула, который лежал на кровати, почти не двигаясь, с закрытыми глазами. На его бледное лицо, на чёрное пятно, расползающееся по груди. — Сделай это, — сказал демон тихо. Голос его дрожал. — Спаси его. Я согласен. — Кальцифер, нет! — Хаул открыл глаза, попытался приподняться. — Я не позволю! Ты погибнешь! — Я не погибну, — Кальцифер подлетел к нему, коснулся горячей щекой его холодной руки. — Морган обещала. А она не обманывает. Я верю ей. Как и ты. — Кальцифер… — Тише. — Демон отстранился. — Всё будет хорошо. Мы ещё попьём чай с корицей. Все вместе. Ритуал занял всю ночь. Морган работала молча, сосредоточенно, как в трансе. Она расставила свечи по кругу, начертила на полу защитные знаки, разложила травы. Кальцифер сидел в центре круга, в той самой плошке, и ждал. Хаул лежал на кровати, наблюдая за ними. Слабость сковала его по рукам и ногам, но глаза были открыты и смотрели на Морган с такой благодарностью, с такой нежностью, что у неё щемило сердце. — Начинаем, — сказала Морган и положила руки на Кальцифера. Процесс вынимания сердца был долгим и болезненным. Для всех троих. Морган чувствовала, как магия перетекает из неё в демона, как она поддерживает его, не даёт погаснуть. Чувствовала, как сердце Хаула — тёплый пульсирующий сгусток света — отделяется от Кальцифера и переходит в плошку. Чувствовала, как проклятие на груди Хаула дёргается, мечется, теряет цель. Кальцифер тускнел на глазах. Его яркое оранжевое пламя становилось всё бледнее, всё синее, всё меньше. Он сжимался, превращался в маленький огонёк, размером не больше свечного, и дрожал от страха. — Я здесь, — шептала Морган, вливая в него силу. — Я держу тебя. Не бойся. — Я не боюсь, — отвечал Кальцифер едва слышно. — Я знаю, что ты не дашь мне погаснуть. А Хаул… Хаул просто лежал и смотрел на неё. Когда всё закончилось, Морган обессиленно опустилась на пол. Перед ней стояла плошка с сердцем Хаула — оно пульсировало ровно, спокойно, и чёрное проклятие, оставшись без цели, заметалось по груди волшебника, не зная, куда идти. — Готово, — выдохнула Морган. — Самое страшное позади. — Ты… ты отдаёшь слишком много, — прошептал Хаул, глядя на неё. — Силы, магию, жизнь. Ты таешь на глазах. — Заткнись, — буркнула она, но улыбнулась. — Я знаю, что делаю. — Ты спасаешь меня. — Я спасаю идиота, который ввязался в драку с Ведьмой Пустоши без нормального плана. Который пошёл один против древнего зла, надеясь на чудо. Который… — У меня был план. — Хаул перебил её. Голос его был слаб, но в глазах горел огонь. — Ты была планом. Морган замерла: — Что? — Я знал, что ты спасёшь. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. — Знал, что не дашь мне умереть. Знал, что придумаешь что-то, даже когда все надежды потеряны. Поэтому и пошёл один. Потому что верил в тебя. — Ты… — Морган смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает всё сразу. Злость, нежность, отчаяние, любовь — всё перемешалось в один огромный ком, который душил её. — Ты идиот. Ты конченый, неисправимый, абсолютный идиот. Ты поставил на меня? Всё наше будущее — на меня? — Поставил и выиграл, — прошептал Хаул. — Разве нет? Морган не ответила. Она просто склонилась над плошкой с сердцем, в которой теплился маленький синий огонёк Кальцифера, и заплакала. Впервые за двести лет. Слёзы текли по её щекам, падали в плошку, шипели на огне, и Кальцифер тянулся к ним, будто пил эту влагу, будто она давала ему силы. — Морган, — позвал Хаул тихо. — Иди сюда. Она поднялась, подошла к кровати. Он взял её руку в свою — холодную, слабую, но всё ещё живую. — Ты невероятная, — сказал он. — Ты самая сильная, самая добрая, самая удивительная женщина, которую я встречал в своей жизни. И я… — Молчи, — перебила она. — Тебе нельзя говорить. Береги силы. — Я скажу, — упрямо ответил он. — Потому что завтра может быть поздно. Я люблю тебя, Морган. Дурацкая старая ведьма с болота. Люблю. Морган замерла. Смотрела на него — бледного, умирающего, но улыбающегося. И чувствовала, как внутри разливается то самое тепло, которое она так долго прятала. — Я тоже, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю, красивый дурак. Она наклонилась и поцеловала его в губы. Легко, почти невесомо, как он когда-то поцеловал её в лоб. А потом выпрямилась, вытерла слёзы и сказала: — А теперь лежи и не смей умирать. Я ещё не всё тебе сказала. Хаул улыбнулся и закрыл глаза. Дыхание его выровнялось, стало глубже. Проклятие, лишённое цели, замерло на его груди, не двигаясь. Морган села рядом, взяла его руку в свою и просидела так до утра — охраняя сон любимого человека и маленький огонёк в плошке, в котором теплилась жизнь её друга. За окном занимался рассвет.