Поцелуй под омелой

К рассвету проклятие было побеждено. Морган сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела, как последние клочья чёрного дыма мечутся по комнате, пытаясь найти убежище. Они бились в стёкла, скользили по стенам, зарывались в щели половиц — и везде их встречала защита, которую Морган выстраивала всю ночь. Чёрное проклятие, оставшись без сердца, которое должно было убить, металось в агонии. Оно искало цель, искало жертву, искало, к кому прилепиться, кого высосать, но Морган была готова. Каждый угол комнаты был защищён, каждая щель запечатана, каждый предмет пропитан отпугивающей магией. — Ну давай, — прошептала она, глядя на мечущийся дым. — Покажи, на что ты способно. Проклятие заметалось сильнее, почувствовав её вызов. Оно рвануло к ней — чёрным вихрем, полным злобы и боли, но наткнулось на невидимую стену и отшатнулось. — Не выйдет, — усмехнулась Морган. — Я слишком стара для таких игр. Она с трудом поднялась на ноги — каждое движение давалось с трудом, силы почти оставили её. Подошла к окну, распахнула его настежь. Холодный утренний ветер ворвался в комнату, закружил сухие листья, подхватил чёрный дым и вынес его наружу. Морган смотрела, как последние остатки проклятия тают в воздухе, развеиваются над болотами, растворяются в утреннем тумане. — Всё, — выдохнула она и опустилась на пол. — Всё кончено. Голова кружилась, руки дрожали, перед глазами плыли разноцветные пятна. Она отдала слишком много. Слишком много магии, слишком много сил, слишком много себя. Но это того стоило. — Морган? — голос Кальцифера из плошки был едва слышен. — Я… я жив? — Жив, — Морган взяла плошку дрожащими руками и поднесла к груди Хаула. Маленький синий огонёк в ней едва теплился, пульсировал слабо, как сердце умирающей птицы. — Возвращайся. Обратно. К хозяину. Ритуал возвращения сердца был быстрым — магия сама тянулась к тому, кому принадлежала. Маленький огонёк вспыхнул ярче, вырвался из плошки, метнулся к груди Хаула и исчез внутри. На миг всё замерло. А потом из камина в замке на холме (Морган перенесла Кальцифера туда ещё ночью, чтобы демон был в своей родной стихии) раздался радостный, мощный гул. Пламя взметнулось вверх, загудело, запело, и Морган почувствовала, как Кальцифер снова жив, снова силён, снова горит. — Спасибо, Морган! — донёсся оттуда его ликующий голос. — Спасибо! Я жив! Мы все живы! Морган улыбнулась и повернулась к Хаулу. Он открыл глаза. Не сразу — сначала дрогнули ресницы, потом веки приподнялись, и на неё посмотрели небесно-голубые глаза. Мутные, усталые, но живые. Настоящие. — Морган? — голос его был хриплым, слабым, но в нём уже возвращалась жизнь. — Ты здесь? — Я здесь, — прошептала она. Он посмотрел на неё. Она сидела на полу, бледная, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными седыми волосами, в старой, испачканной зельями одежде. Руки её дрожали, губы потрескались, а под глазами залегли такие тени, будто она не спала неделю. Но она улыбалась. Впервые по-настоящему, без сарказма, без защиты, без привычной колючей маски. Просто улыбалась — устало, счастливо, облегчённо. — Ты красивая, — сказал Хаул. — Врёшь, — выдохнула она. — Я выгляжу как кикимора после шторма. — Никогда не был так серьёзен, — он с трудом приподнялся на локтях, потом, превозмогая слабость, сполз с кровати и сел рядом с ней на пол. Прислонился спиной к стене, тяжело дыша. — Ты с ума сошёл? — возмутилась Морган. — Тебе нельзя двигаться! Ты только что с того света вернулся! — А ты? — он взял её руки в свои. Холодные, дрожащие, с въевшейся под ногти болотной грязью и магической копотью. — Ты отдала всю себя. Всю свою силу. Чтобы спасти меня и Кальцифера. — Я ведьма, — пожала она плечами, но рук не отняла. — Мне положено творить добро тайно. Это в инструкции написано. — Это не добро, — тихо сказал Хаул. — Это… это любовь. Морган замерла. Воздух в комнате будто сгустился. Даже дождь за окном, который только начинался, притих, прислушиваясь. — Не говори глупостей, — прошептала она, отводя взгляд. — Мы знакомы всего ничего. Пару месяцев. Это слишком мало, чтобы… — Какая разница? — перебил Хаул. Он поднёс её руки к своим губам и поцеловал — сначала одну, потом другую. Медленно, бережно, будто они были сделаны из тончайшего фарфора. — Время ничего не значит. Я знаю тебя, Морган. Я знаю, что ты добрая, хотя притворяешься злой. Я знаю, что ты боишься доверять людям, потому что тебя предавали — много раз и больно. Я знаю, что ты отдашь последнее тем, кого любишь, даже если ни за что не признаешься в этом вслух. Я знаю твою душу, Морган. И я… — Не надо, — перебила она. Голос её дрожал. — Не надо, Хаул. Посмотри на меня. Я старая. Мне двести лет. У меня морщины, седина и руки в мозолях от лопаты. Я живу на болотах с пауками и разговариваю с растениями. Я никому не верю, никого не пускаю в свою жизнь. Я… — Ты самая удивительная женщина, которую я встречал в своей жизни, — закончил за неё Хаул. — И я люблю тебя. Тишина. Тяжёлая, густая, как болотная трясина. Морган смотрела на него. В его глазах не было лжи — только правда. Тёплая, пугающая, настоящая. Такая, от которой хотелось бежать без оглядки и одновременно утонуть в ней навсегда. — Ты дурак, — сказала она наконец. — Знаю. — Ты самовлюблённый павлин, который полдня стоит перед зеркалом. — И это знаю. — Ты красивее, чем имеешь право. Это просто неприлично. — Знаю, — улыбнулся Хаул. — Я всё это знаю. Но я люблю тебя. Что мне с этим делать? Морган молчала долго. Дождь за окном усилился — крупные капли барабанили по стеклу, по крыше, по листьям Старой Клюквы. В замке на холме Кальцифер пел огненную песню — радостную, громкую, на весь лес. Где-то там Маркл возился с ужином, звякал посудой и, кажется, тоже подпевал. А здесь, в маленьком домике посреди болот, двое сидели на полу и смотрели друг на друга. — Я тоже тебя люблю, — прошептала Морган. И, не давая себе времени испугаться, передумать, спрятаться за привычной колючей маской, она потянулась к нему и поцеловала сама. Хаул ответил мгновенно. Нежно, осторожно, будто боялся спугнуть. Его руки обхватили её лицо, пальцы запутались в её седых волосах, которые она сто лет не красила специально, чтобы выглядеть солиднее. А поцелуй становился всё глубже, всё отчаяннее, всё жарче. Дождь за окном лил как из ведра. Он стучал по крыше, по подоконнику, по старой бочке у крыльца. Вода ручьями стекала по стёклам, размывая очертания болот и леса за ними. Но в маленьком домике было тепло и сухо. Их губы встретились снова и снова. Хаул притянул её ближе, обнял, прижал к себе. Морган чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. Живое сердце, которое она спасла. — Я тоже тебя люблю, — повторила она, отрываясь от его губ, чтобы перевести дыхание. — Хотя ты этого не заслуживаешь. — Я знаю, — улыбнулся Хаул. В его глазах блестели слёзы — или это просто дождь отражался? — Но я постараюсь заслужить. Обещаю. — Обещаешь? — Морган приподняла бровь, пытаясь вернуть привычную язвительность, но голос звучал мягко, почти нежно. — Ты, который забывает имена булочниц через неделю? — Ты не булочница, — серьёзно ответил Хаул. — Ты Морган. Ведьма с болот. Спасительница моего демона. Женщина, которая отдала всю себя, чтобы я жил. Таких не забывают. — Смотри мне, — погрозила пальцем Морган, но в глазах её плясали смешинки. — Забудешь — прокляну. Обещаю. — Буду помнить каждую секунду, — Хаул поцеловал её в кончик носа. — Каждую минуту. Каждый день. — Много обещаешь, — фыркнула она, но прижалась к нему крепче. Они сидели на полу, обнявшись, и смотрели, как дождь смывает последние следы проклятия с болот. Вода поднималась в канавах, трава зеленела на глазах, а Старая Клюква на холмике светилась багровыми огоньками — благодарила, наверное, за то, что её не тронули, что сохранили. Где-то в замке Кальцифер пел всё громче — теперь уже дуэтом с Марклом, который подпевал фальшиво, но от души. Ходячий замок стоял на холме, переминаясь с ноги на ногу, и ждал, когда хозяин вернётся домой. Но Хаул не торопился. — Останься со мной, — попросила Морган тихо, уткнувшись носом ему в плечо. — Навсегда. — Я уже остался, — улыбнулся он, целуя её в макушку. — Разве ты не видишь? Я здесь. Я твой. — Ты мой, — повторила Морган, пробуя эти слова на вкус. — Мой. Как странно звучит. — Привыкнешь. — Привыкну, — согласилась она. За окном лил дождь, но внутри было тепло. Впервые за двести лет Морган не чувствовала себя одинокой. Впервые за двести лет ей было кого ждать по утрам и кого обнимать по ночам. Впервые за двести лет она была счастлива. — Знаешь, — сказала она вдруг, поднимая голову. — У нас над дверью омела растёт. — Что? — Хаул удивлённо посмотрел на неё. — Омела. Ведьмовская, конечно, не простая. Но по традиции… под омелой полагается целоваться. — Серьёзно? — Хаул приподнял бровь. — И ты только сейчас об этом говоришь? — Я старая, — пожала плечами Морган. — Мне положено забывать. Хаул рассмеялся — легко, счастливо, впервые за долгое время без примеси грусти или тревоги. Подхватил её на руки (силы, видимо, возвращались к нему быстро) и понёс к двери. — Что ты делаешь? — возмутилась Морган, но не сопротивлялась. — Исправляю упущение, — ответил он, останавливаясь под пучком омелы, прибитым к притолоке. — Согласно всем правилам приличия. И поцеловал её. Долго, крепко, так, что у неё перехватило дыхание и закружилась голова. Дождь за окном усилился, забарабанил по крыше с новой силой, но им было всё равно. — Я люблю тебя, Морган, — прошептал Хаул, отрываясь от её губ. — И я тебя, — ответила она. — А теперь поставь меня, герой, а то уроним омелу. — Не уроним, — улыбнулся он, но послушно опустил её на пол. Они стояли в дверях, обнявшись, и смотрели на дождь. А где-то вдали, на холме, ходячий замок нетерпеливо перебирал ногами и вздыхал всеми своими трубами. — Пойдём в замок? — спросил Хаул. — Маркл, наверное, ужин сготовил. А Кальцифер уже заждался. — Пойдём, — кивнула Морган. — Только захвачу плащ. — Зачем? — Хаул щёлкнул пальцами, и над их головами материализовался огромный зонт — прозрачный, с кружевными оборками. — Я же волшебник. Мне положено эффектно появляться. — Ты невыносим, — вздохнула Морган. — Я знаю, — улыбнулся он. — Но ты же меня любишь. — Люблю, — призналась она. — Дурацкого, самовлюблённого, невыносимого. Люблю. И они вышли под дождь — рука об руку, под кружевным зонтом, который Хаул, конечно, создал скорее для красоты, чем для защиты от воды. Но Морган было всё равно. Потому что рядом шёл тот, ради кого стоило прожить двести лет одиночества.