Утро после

Морган проснулась оттого, что кто-то смотрел на неё. Это было странное чувство — непонятное, тревожное, но при этом почему-то не пугающее. Сквозь пелену сна она ощущала чей-то взгляд — тёплый, внимательный, изучающий. И в этом взгляде не было угрозы, только что-то другое, чему она боялась дать название. Она открыла глаза. И увидела Хаула. Он лежал рядом, подперев голову рукой, и рассматривал её с таким выражением, будто она была редким экспонатом в музее, драгоценной находкой, чудом, которое он боялся спугнуть. В его небесно-голубых глазах плясали золотистые искорки — отражение утреннего солнца, пробивающегося сквозь шторы. Морган моргнула. Потом ещё раз. — Что? — буркнула она хриплым со сна голосом и демонстративно отвернулась к стене. — Слюни текут? Волосы торчат? Или ты просто решил устроить утренний осмотр достопримечательностей? — Нет. — Хаул улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли обычной его игривости — только нежность. — Ты красивая во сне. Вообще красивая. Всегда. — Подлизываешься, — фыркнула Морган, но щёки её предательски покраснели. — Констатирую факт. — Он протянул руку и убрал прядь волос с её лица. — У тебя удивительные глаза. Знаешь? Я раньше не замечал. В них столько всего — и мудрость, и боль, и… жизнь. Много жизни. Морган села на кровати, рывком, натягивая одеяло до самого подбородка. Вчерашний вечер вспоминался с трудом — слишком много эмоций, слишком много всего случилось за последние дни. Битва, проклятие, лечение, их разговор под дождём, поцелуй под омелой… А потом… — Мы… — начала она, не зная, как закончить фразу. — Да, — подтвердил Хаул. Спокойно, без тени сомнения. — Я… — продолжила она, чувствуя, как краска заливает щёки. — Тоже да, — кивнул он. — Чёрт. — Морган закрыла лицо руками. — Чёрт, чёрт, чёрт. Хаул аккуратно, но настойчиво убрал её руки от лица. Посмотрел в глаза — серьёзно, без улыбки. — Ты жалеешь? — спросил он тихо. Морган замерла. Жалеет ли она? Этот вопрос крутился в голове с того момента, как она открыла глаза. Двести лет одиночества, недоверия, выстроенных стен — и вдруг всё рухнуло в одну ночь. Правильно ли это? Не ошибка ли? — Я… не знаю, — призналась она честно. — Я не должна была. Я двести лет никого не подпускала к себе. Ни на шаг. Я выстроила такие стены, что дракон не проломит. А тут ты… красивый, наглый, с этим своим ходячим замком и демоном в придачу, с учеником и вечными проблемами… — И ты меня впустила, — закончил за неё Хаул. — И я тебя впустила. — Морган посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы — первый раз за двести лет она плакала, и это случилось уже дважды за последние дни. — И теперь не знаю, что делать. Я не умею так. Я не умею быть с кем-то. Я не умею доверять. Я не умею любить. Я… Хаул взял её за руку. Просто взял — и сжал. Тепло его пальцев разливалось по её коже, проникало внутрь, согревало что-то давно замёрзшее. — Жить, — сказал он просто. — Просто жить. Вместе. Не надо ничего придумывать, ничего планировать, ничего бояться. Просто жить день за днём. Утром просыпаться и видеть друг друга. Вечером засыпать рядом. Днём пить чай и спорить о пустяках. Просто жить. — А если ты уйдёшь? — выдохнула Морган. — Если однажды утром я проснусь, а тебя нет? Если ты решишь, что я слишком старая, слишком сварливая, слишком… — Не уйду, — перебил Хаул твёрдо. — Я никуда не уйду, Морган. Я нашёл тебя. Я искал тебя всю жизнь, сам того не зная. И теперь, когда нашёл, я не отпущу. — А если я тебе надоем? — упрямо продолжала она. — Я же ведьма, я ворчу, я командую, я… — Не наскучишь. — Он улыбнулся. — Ты — как болото. Бесконечная, глубокая, полная тайн. Тебя можно изучать вечность и не изучить до конца. — А если… — Морган, — Хаул перебил её поцелуем. Нежным, тёплым, долгим. Поцелуем, в который он вложил всё, что не мог сказать словами — обещания, надежды, любовь. — Хватит искать проблемы, — сказал он, оторвавшись от её губ. — Просто поверь мне. Хотя бы раз в жизни. Просто поверь. Она смотрела на него долго, очень долго. В его глазах не было лжи. Только правда — такая чистая и прозрачная, какой она не видела ни у кого за все двести лет. — Ладно, — выдохнула она наконец. — Ладно. Чёрт с тобой. Я попробую. Но если предашь — убью. — Договорились. — Хаул протянул руку, будто заключая сделку. — Убьёшь. Но я не предам. — Смотри мне. — Смотрю. И буду смотреть всегда. Они лежали в кровати, слушая, как за окном шумит дождь — уже второй день лило, но теперь это был не страшный осенний ливень, а мягкий, уютный дождик, который только располагал к тому, чтобы никуда не спешить. Морган положила голову ему на грудь и слушала, как бьётся сердце. Ровно, сильно, уверенно. Живое сердце. Которое она спасла. — Знаешь, — сказала она тихо. — Я ведь думала, что умру одна. Что так и проживу весь свой век на этих болотах, с пауками и клюквой, и никто никогда не узнает, что я вообще была. — А теперь? — спросил Хаул, гладя её по волосам. — А теперь я не знаю, — честно ответила она. — Впервые в жизни не знаю, что будет завтра. И это… это почему-то не страшно. — Это называется надежда, — улыбнулся он. — Надежда, — повторила Морган, пробуя слово на вкус. — Давненько я с ней не встречалась. — Привыкай. Теперь она будет твоей постоянной спутницей. В дверь постучали. Сначала робко, потом настойчивее, потом ещё настойчивее. Маленький кулачок барабанил по дереву так, что, казалось, сейчас разнесёт всё в щепки. — Морган! — раздался голос Маркла, полный праведного негодования и детского любопытства. — Морган, ты там? Хаул здесь? Кальцифер сказал, что Хаул здесь! Он всегда всё знает! Завтрак готов уже целую вечность, а вы не идёте! Я старался! Я яичницу жарил! Она уже холодная! Морган и Хаул переглянулись. И рассмеялись. Одновременно, легко, счастливо, как двое детей, которых застукали за чем-то запретным. — Идём! — крикнул Хаул, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно, но смех всё равно прорывался. — Минут через десять! — Почему через десять? — не понял Маркл. За дверью послышалось шмыганье носом — мальчик явно пытался сообразить, что происходит. — Завтрак же стынет! — Потому что! — ответила Морган и, не удержавшись, запустила в Хаула подушкой. Подушка попала ему прямо в лицо, сбив идеальную укладку. Хаул возмущённо ахнул, схватил вторую подушку и ринулся в ответ. — Это война! — объявил он. — Я принимаю вызов! — Морган ловко увернулась и запустила в него третьей подушкой. За дверью Маркл потоптался, послушал звуки битвы, вздохнул и пошёл на кухню — разогревать завтрак заново. С этими взрослыми вечно так: то они ссорятся, то мирятся, то дерутся подушками неизвестно зачем. Но Кальцифер сказал, что это нормально. Что так бывает, когда люди любят друг друга. Странные эти люди. Через полчаса, когда подушечная битва закончилась полной победой Морган (она была старше, опытнее и коварнее), они наконец выбрались из дома и направились к замку. Дождь кончился. Болота блестели под солнцем, камыши шелестели, птицы пели вовсю, и даже лягушки, которые обычно прятались в трясине, повылезали на кочки погреться. — Красиво у тебя, — сказал Хаул, оглядываясь. — Знаю, — буркнула Морган, но в голосе её слышалась гордость. — Я сто лет наводила красоту. — Теперь тут будет красиво вдвойне. — Это почему? — Потому что я буду здесь часто появляться. А я, как известно, украшение любого пейзажа. Морган фыркнула, но улыбнулась. В замке их ждали. Кальцифер пылал в камине ярко и довольно, переливаясь всеми оттенками золотого и оранжевого. На столе дымилась огромная сковорода с яичницей — Маркл расстарался, разогрел заново и даже добавил колбасы. Рядом стоял чайник, чашки, вазочка с вареньем и гора свежих булочек. — Наконец-то! — проворчал Кальцифер, но в голосе его слышалась радость. — Я уже думал, вы там навсегда остались. Маркл извёлся весь. — Я не извёлся! — возмутился мальчик, краснея. — Я просто… волновался. — Ну, мы здесь, — Морган потрепала его по вихрастой голове. — И очень голодные. — Садитесь! — Маркл засуетился, пододвигая стулья. — Я всё приготовил! Они сели за стол. Хаул — во главе, как хозяин. Морган — рядом, ближе к камину, где теплее. Маркл напротив, сияющий и гордый. — Спасибо, Маркл, — сказал Хаул, принимаясь за еду. — Ты замечательный повар. — Правда? — мальчик расцвёл. — А Кальцифер сказал, что я пересолил! — Я сказал — чуть-чуть пересолил, — поправил демон из камина. — Для первой самостоятельной яичницы — отлично. Морган жевала булочку и смотрела на них. На Хаула — красивого, взлохмаченного после подушечной битвы, счастливого. На Маркла — серьёзного, старательного, влюблённого в магию и в своего учителя. На Кальцифера — весёлого, болтливого, но такого родного теперь. — О чём задумалась? — спросил Хаул, заметив её взгляд. — О том, — медленно ответила Морган, — что я двести лет жила одна и думала, что так и надо. А теперь понимаю — это была не жизнь. Просто существование. — А сейчас? — А сейчас… — она посмотрела на него и улыбнулась. — А сейчас я, кажется, начала жить по-настоящему. Хаул протянул руку через стол и сжал её ладонь. — Мы только начали, — сказал он тихо. — Впереди ещё много всего. — Я знаю. — Морган сжала его руку в ответ. — И почему-то не боюсь. Кальцифер в камине довольно полыхнул и запел какую-то весёлую песенку. Маркл принялся рассказывать, что они будут делать сегодня — учить новое заклинание, потом гулять, потом смотреть на звёзды. Хаул слушал и улыбался. Морган пила чай и чувствовала, как внутри разливается тепло. Вечером, когда солнце уже село и болота накрыла лиловая дымка, Морган собралась домой. Не потому что хотела уйти, а потому что привыкла — своя постель, свои стены, свои пауки. — Проводить? — спросил Хаул, стоя на крыльце замка. — Не надо, я сама. — Морган. Она обернулась. — Я серьёзно, — сказал он. — Я никуда не уйду. Я буду здесь. Всегда. — Знаю, — кивнула она. — Я, кажется, начинаю в это верить. И пошла по тропинке к своему дому. На крыльце её ждал сюрприз. Рядом с дверью стояла большая деревянная кадка. В ней росла полынь — та самая, серебристая, сорокалетней выдержки, которую раздавил замок в их первую встречу. Живая, зелёная, уже укоренившаяся. А на кадке лежала записка, написанная красивым, витиеватым почерком: «Чтобы было легче привыкать к мысли, что ты больше не одна. Пусть эта полынь напоминает тебе: то, что было разрушено, может вырасти снова. Даже если для этого нужно время. Твой навсегда, Хаул». Морган долго смотрела на полынь. Потом на замок на холме, в окнах которого горел тёплый свет. — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак, Хаул Пендрагон. Подхватила кадку на руки (тяжёлая, зараза) и понесла в дом. Поставила на самое почётное место — у окна, где солнце светит большую часть дня. Перед сном она вышла на крыльцо, посмотрела на звёзды, на замок, на свои болота. — Спасибо, — сказала она тихо, обращаясь неизвестно к кому. — Спасибо за то, что послали мне этого невыносимого человека. И пошла спать. Ночью она спала креп ко и без снов — впервые за двести лет. Потому что знала: утром, когда она проснётся, на холме будет стоять замок, в замке будет гореть огонь, а в её жизни будет тот, кому она нужна. Просто потому, что она — это она.