Ведьма Пустоши наносит ответный удар

Месяц прошёл как один день. Странно, но это было именно так — время, которое раньше тянулось для Морган бесконечной чередой одинаковых рассветов и закатов, вдруг понеслось вскачь, будто испугавшись, что его перестали замечать. Она просыпалась утром — теперь часто не одна, потому что Хаул имел привычку являться на рассвете с чашкой чая и требованием "посмотреть на самую красивую ведьму в мире". Потом они пили чай (он научился варить его почти правильно, хотя всё ещё путал ромашку с календулой), после чего Морган шла проверять болота, а Хаул возвращался в замок — заниматься своими делами, красить стены или учить Маркла. Или они встречались где-то посередине, на тропинке между домом и замком, и бродили по окрестностям, разговаривая обо всём и ни о чём. О погоде, о травах, о магии, о прошлом, которое переставало быть таким болезненным, когда о нём говорили вслух. Кальцифер процветал. Он теперь не просто горел в камине — он вырывался наружу, носился по замку огненными искрами, помогал Марклу с уроками и постоянно требовал от Морган новых историй про болота и пауков. Маркл научился различать основные травы. Морган брала его с собой на прогулки, показывала, где растёт зверобой, где валериана, а где ядовитые грибы, которые лучше обходить стороной. Мальчик слушал раскрыв рот и записывал всё в толстую тетрадку, подаренную Хаулом. Даже замок, казалось, повеселел. Ноги его двигались быстрее и увереннее, трубы дымили веселее, а по ночам он иногда переступал с ноги на ногу просто так, без причины — видимо, от хорошего настроения. Морган почти поверила, что так будет всегда. Она забыла, что ведьмы вроде неё не имеют права на счастье. Что за каждый светлый день приходится платить — и плата эта бывает страшной. Это случилось в ночь полнолуния. Луна висела над болотами огромная, жёлтая, как глаз древнего зверя. Морган сидела в своём маленьком домике, перебирала сушёные травы — раскладывала их по мешочкам, подписывала, взвешивала на старых весах. Рядом на столе дымилась кружка с чаем, в камине мирно потрескивали дрова, а на подоконнике дремал толстый паук — тот самый, с которым она когда-то делила росу. Завтра нужно будет сходить к Хаулу, думала Морган. У него закончился ромашковый чай, а без него он становился капризным и начинал ныть, что жизнь не удалась. Придётся отсыпать из своих запасов. Она улыбнулась своим мыслям. Как странно — думать о ком-то, заботиться о ком-то, планировать что-то вместе. И вдруг воздух стал тяжёлым. Морган почувствовала это всем телом — будто невидимый пресс опустился на плечи, пригибая к земле. Дышать стало трудно, сердце забилось быстрее, а в голове застучала тревога — старая, знакомая, звериная. Она подняла голову и замерла. За окном полыхало зарево. Не лунное, не утреннее, не то, каким встречают рассвет. А злое, оранжево-красное, пульсирующее в такт чужой, враждебной магии. Огонь. Морган выскочила на крыльцо, даже не накинув плаща, и застыла, вцепившись в перила. Горел её сад. Полыхали грядки с лунным цветом — те самые, что она сажала ещё полвека назад. Корчились в огне кусты кровохлёбки, которые цвели ровно настолько, насколько было нужно. Трещали стебли полыни, той самой, восстановленной после нашествия замка. А Старая Клюква — её гордость, её защита, её святыня — стояла в кольце пламени. Огонь лизал корявые ветки, и ягоды на них, тяжёлые, багровые, лопались с тихим звуком, роняя в огонь драгоценный сок. — Нет! — закричала Морган и бросилась туда. Она бежала по выжженной земле, не чувствуя жара. Она колдовала — вызывала воду из болота, гасила огонь заклинаниями, рвала горящие стебли голыми руками. Но пламя было не простым — магическим, злым, живым. Оно не слушалось её, не гасло, не отступало. Оно только разрасталось сильнее, будто питалось её страхом и отчаянием. А потом Морган увидела её. Ведьма Пустоши стояла на холме, там, где раньше росла Клюква, и смотрела на пожарище. Она была бледной, полупрозрачной, как призрак — видимо, та часть её, что осталась в болоте, держала крепко, не отпускала. Но другая часть, самая злая, самая тёмная, самая живучая, выбралась наружу, чтобы отомстить. — Ты думала, я ушла? — прошелестел её голос. Губы не двигались, но слова врезались в мозг Морган, отдаваясь болью в висках. — Ты думала, меня можно заточить в твоём вонючем болоте, как какую-то лягушку? Я — Ведьма Пустоши! Я древнее твоей клюквы, я сильнее твоей жалкой магии, я старше этих земель! — Моя магия, — прохрипела Морган, задыхаясь от дыма и боли. Глаза слезились, горло драло, но она не отступала. — Моя магия сильнее, потому что я за неё отвечаю. Потому что я её не крала, не высасывала из других, не копила злобой. А ты просто паразит. Пустое место. Ведьма Пустоши расхохоталась. Звук был страшным — он разносился над болотами, заставляя воду замерзать, а птиц падать с неба замертво. Она взмахнула рукой, и пламя взметнулось выше, добравшись до крыши домика Морган. Сухое дерево занялось мгновенно — огонь побежал по стенам, по крыльцу, по резным ставням, которые красились сами собой каждую весну. — Твой дом, ведьма! — закричала Ведьма Пустоши. — Твой сад! Твоя жизнь! Твоя дурацкая клюква с костями! Всё сгорит! Всё обратится в пепел! И ты сгоришь вместе с ними! И ушла. Растаяла в дыму, растворилась в ночи, оставив Морган одну в огненном аду, который ещё недавно был её жизнью. Морган боролась. Она боролась до последнего, хотя понимала, что битва проиграна. Она вытаскивала из огня что могла — банки с зельями, обжигая руки, книги, которые рассыпались в пепел при прикосновении, амулеты, плавящиеся в ладонях. Она металась между домом и садом, пытаясь спасти хоть что-то, но пламя было везде, оно жгло руки, лицо, волосы, и силы покидали её. Последнее, что она увидела перед тем, как потерять сознание — рухнувшая крыша её дома. Та самая крыша, под которой она прожила сто пятьдесят лет. Которая защищала её от дождей и ветров, которая видела её слёзы и редкие улыбки, которая была единственным домом, который у неё был. Крыша рухнула с глухим стоном, подняв тучу искр, и Морган показалось, что вместе с ней рухнула и её жизнь. А потом была тьма. --- Очнулась Морган от холода. Она лежала на чём-то мягком — кажется, на кровати. Пахло дымом, гарью и травами — смесь привычная, но сейчас почему-то тревожная. Кто-то держал её за руку — сильно, будто боялся отпустить. — Хаул? — прошептала она, не открывая глаз. Голос прозвучал хрипло, чуждо — будто не её. — Я здесь, — раздался голос, полный боли. — Я здесь, любовь моя. Я рядом. Она открыла глаза. Над ней склонился Хаул. Бледный, с красными, опухшими глазами, небритый, с тёмными кругами под глазами. Таким она его ещё никогда не видела — раздавленным, испуганным, потерянным. — Мой дом… — выдохнула она, и в груди что-то оборвалось. — Сгорел, — тихо сказал Хаул. Голос его дрожал. — Я успел вытащить тебя, когда прибежал на зарево. Ты была без сознания, вся в саже, руки обожжены… Я вынес тебя на руках. Но дом… прости, Морган. Прости меня. Я не смог его спасти. Морган закрыла глаза. Внутри было пусто. Так пусто, как не было даже после первого предательства, после второго, после всего, что с ней случалось за двести лет. Пустота эта была не холодной — она была выжженной, как её сад. Чёрной, мёртвой, безнадёжной. — Клюква? — спросила она шёпотом, хотя уже знала ответ. — Сгорела. — Сад? — Всё сгорело, Морган. — Хаул сжал её руку сильнее. — Всё. Я пытался, я звал воду, я колдовал, но это было магическое пламя. Оно не подчинялось мне. Оно смеялось надо мной. Морган молчала долго, очень долго. А потом по её щекам потекли слёзы. Молчаливые, горькие, бесконечные. Они текли сами собой, не спрашивая разрешения, не обращая внимания на то, что она не плакала двести лет. Они просто текли — и остановить их было невозможно. — Я всё потеряла, — прошептала она. — Всё, что строила сто пятьдесят лет. Каждую травинку, каждую кочку, каждого паука. Клюкву, которая помнила первых поселенцев. Дом, который был моей крепостью. Всё. — Ты не всё потеряла, — возразил Хаул. — У тебя есть я. Есть Маркл. Есть Кальцифер. Есть мы. — Это не моё, — выдохнула Морган. — Вы не мои. Вы — сами по себе. А моё — сгорело. Хаул лёг рядом, прямо поверх одеяла, обнял её, прижал к себе и не отпускал до самого утра. Он ничего не говорил. Не утешал, не обещал, что всё будет хорошо, не уговаривал не плакать. Просто был рядом — тёплый, живой, настоящий. И этого оказалось достаточно, чтобы Морган не сошла с ума от горя этой ночью. За окном догорали болота. Пахло гарью и смертью. А в замке на холме двое лежали в обнимку, и один из них пытался своим теплом согреть другую, у которой внутри всё превратилось в пепел. Утром Морган встала. Молча оделась, молча вышла из замка, молча побрела к тому месту, где ещё вчера был её дом. Хаул шёл следом — на расстоянии, не мешая, но готовый подхватить, если она упадёт. Она не упала. Она стояла на пепелище и смотрела на чёрные головешки, на обугленные кости Клюквы, на выжженную землю. И молчала. Долго. Очень долго. — Я убью её, — сказала она наконец. Голос был тихий, ровный, страшный. — Я найду её, где бы она ни пряталась, и убью. Даже если мне придётся за ней в преисподнюю спуститься. — Я помогу, — так же тихо ответил Хаул. — Это моя война. — Наша, — поправил он. — Ты моя. Твоя война — моя война. Так теперь будет всегда. Морган обернулась. Посмотрела на него долгим взглядом. — Ты действительно никуда не уйдёшь? — спросила она. — Даже теперь? Когда у меня ничего не осталось? — У тебя есть я, — повторил Хаул. — А я — это немало. Я красивый, талантливый, у меня ходячий замок и огненный демон. И я люблю тебя. Это не сгорело, Морган. Это осталось. Она смотрела на него. Смотрела долго, сквозь слёзы, сквозь пепел, сквозь боль. — Дурак, — прошептала она. — Знаю, — улыбнулся он. — Но твой дурак. И она шагнула к нему. Уткнулась лицом ему в грудь и заплакала снова — но теперь уже не от горя, а от странной смеси боли и благодарности. — Мы её найдём, — сказал Хаул, гладя её по волосам. — Мы её достанем. И она заплатит за всё. — Заплатит, — эхом отозвалась Морган. Ветер шевелил пепел на месте её сада. Где-то далеко каркали вороны. А на холме стоял ходячий замок и ждал, когда его хозяева вернутся домой. Война только начиналась.