Беженка в замке

Три дня Морган не вставала с постели. Она лежала в комнате, которую Хаул выделил ей в замке — светлой, просторной, с большим окном, выходящим на холмы. Комната была тёплой, уютной, с камином в углу и мягкой кроватью, на которой можно было утонуть в перинах. Кто-то — скорее всего, Маркл — поставил на подоконник вазу с полевыми цветами и каждый день менял воду. Но Морган ничего этого не замечала. Она лежала на спине, глядя в потолок, и не реагировала ни на что. Глаза её были открыты, но смотрели в одну точку — туда, где ещё недавно был её дом, её сад, её жизнь. Маркл приносил ей еду три раза в день. Ставил поднос на тумбочку, топтался рядом, не зная, что сказать, и уходил. Еда оставалась нетронутой. Кальцифер пытался шутить. Он вырывался из камина, залетал в её комнату, плясал огненными искрами вокруг кровати и рассказывал нелепые истории про Хаула в молодости. Но Морган не смеялась. Даже не смотрела в его сторону. Хаул сидел рядом часами. Держал её за руку, гладил по волосам, иногда что-то шептал — не слова утешения, а просто так, чтобы слышать свой голос, чтобы она знала: он рядом. Но Морган молчала. Внутри неё всё умерло. Во второй раз. Сначала, сто пятьдесят лет назад, её изгнали из родной деревни. Сожгли её первый дом, маленькую хижину на опушке леса, где она жила с матерью. Заставили уйти в болота, прокляли, забыли. Тогда она тоже молчала — три дня, три недели, три месяца. А потом построила новый дом. Вырастила новый сад. Посадила Клюкву на костях. Начала новую жизнь. А теперь забрали и это. — Ей нужно время, — говорил Хаулу Кальцифер, когда они оставались вдвоём в гостиной. — Ты же понимаешь. Она потеряла всё. Не просто дом — смысл жизни. То, ради чего она вставала по утрам сто пятьдесят лет. — Я знаю, — отвечал Хаул. Голос его звучал глухо, устало. — Но я тоже теряю её. Она здесь, в моём замке, но её нет. Понимаешь? Её нет внутри. — Она вернётся, — уверенно сказал Кальцифер. — Такие, как она, не ломаются. Они сгорают дотла — и возрождаются из пепла. Как феникс. Только злее. — Я не хочу, чтобы она была злой. Я хочу, чтобы она была живой. — Дай ей время. Хаул давал. Он сидел рядом, держал за руку, ждал. На четвёртый день Морган заговорила сама. Это случилось под вечер. Солнце уже садилось за холмы, комната наполнилась оранжевым светом. Хаул, как обычно, сидел в кресле у кровати, перебирал в руках какую-то книгу, но не читал — просто смотрел на неё. — Хаул, — сказала она тихо. Он вздрогнул. Поднял голову. В глазах его мелькнула надежда. — Почему ты здесь? — спросила Морган, не поворачивая головы. — Почему ты до сих пор здесь? — Потому что люблю тебя, — просто ответил он. — Я никто. — Голос её был ровным, безжизненным. — У меня ничего нет. Я старая ведьма без дома, без сада, без магии. Без прошлого и без будущего. Пустое место. — Ты не старая, — Хаул отложил книгу, подался вперёд. — Ты мудрая. У тебя есть магия — она никуда не делась, она просто спряталась внутри, потому что ей больно. И у тебя есть я. — Я не умею жить с людьми. — Морган повернула голову и посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы — сухие, колючие, которые никак не могли пролиться. — Я двести лет одна. Я не знаю, как это — делить пространство, время, жизнь. Я буду тебе мешать. Буду раздражать. Буду… — Значит, пора учиться, — перебил Хаул твёрдо. — Всему можно научиться, Морган. Даже жить вместе. Она долго молчала. Смотрела на него, на его красивое, усталое, но такое родное лицо. На его руки, которые держали её руку. На огонь в камине, в котором угадывались черты Кальцифера. — Ладно, — сказала она наконец. — Попробую. И улыбнулась. Слабо, неуверенно, будто разучившись за эти дни. Но улыбнулась. Хаул выдохнул так, будто всё это время не дышал. Потом наклонился и поцеловал её в лоб. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что не сдалась. — Я ещё не начала, — буркнула Морган, но в голосе её уже просыпались привычные нотки. Это было начало. Морган вставала. Медленно, осторожно, будто заново училась ходить. Хаул поддерживал её под руку, вёл по замку, показывал закоулки, о которых она и не подозревала. Замок оказался огромным. Комнаты здесь множились, коридоры петляли, лестницы вели то вверх, то вниз, и Морган быстро поняла, что заблудится, если пойдёт одна. — Он живой, — объяснял Хаул. — Замок реагирует на настроение, на желания. Иногда сам решает, куда повернуть. — Как это удобно, — хмыкнула Морган. — Никогда не знаешь, где окажешься. — В этом и прелесть. Она нашла кладовку, полную странных вещей. Там были старые книги в кожаных переплётах, засохшие цветы, непонятные приборы, пузырьки с разноцветными жидкостями и даже скелет какой-то птицы. — Что это? — спросила она у Хаула, который таскался за ней хвостиком. — Понятия не имею. — Он пожал плечами. — Замок любит собирать всякую всячину. Иногда я сам удивляюсь, что нахожу в его недрах. В библиотеке оказались книги на незнакомых языках. Морган провела пальцем по корешкам, чувствуя древнюю магию, застывшую в переплётах. — Тут есть книги старше меня, — сказала она удивлённо. — Наверное, — согласился Хаул. — Замок старше нас всех. А потом она нашла комнату, где Хаул хранил свои бесчисленные наряды. Это было не просто помещение — это был зал. Огромный, с высокими потолками, увешанный зеркалами и заставленный шкафами. В шкафах висели костюмы всех цветов и фасонов — от строгих чёрных до невероятных, расшитых золотом и серебром. — У тебя больше платьев, чем у королевы, — выдохнула Морган, оглядывая это великолепие. — Я люблю красивое, — пожал плечами Хаул, но в голосе его слышалась гордость. — А что? По-твоему, волшебник должен ходить в рубище? — По-моему, волшебник должен думать о магии, а не о тряпках. — А я думаю и о том, и о другом. — Хаул подошёл к ней сзади, обнял за талию. — И знаешь, что я вижу? — Что? — Что тебе нужно новое платье. — Мне? — Морган фыркнула. — Я в своём старом плаще сто пятьдесят лет проходила, и ничего. — Вот именно. — Хаул развернул её к себе. — Ты сто пятьдесят лет ходила в одном плаще. Пора что-то менять. Он щёлкнул пальцами, и из шкафа вылетело несколько платьев — они закружились в воздухе, демонстрируя себя со всех сторон. Морган смотрела на это скептически, но в глазах её зажглось любопытство. — Это всё слишком… нарядное, — сказала она. — Мне нужно удобное. Чтобы в болото можно было пойти, если что. — А я люблю удобное, — передразнил он её. — Я закажу тебе удобное и красивое. И заказал. Через неделю в комнату Морган внесли огромный шкаф. Хаул открыл его с видом фокусника, показывающего главный трюк. Внутри висели платья. Простые, удобные, но из дорогих тканей — мягкой шерсти, тёплого хлопка, тонкого льна. С изящной вышивкой по вороту и рукавам, с карманами (настоящими карманами, в которые помещались и банки с зельями, и травы, и книги), с капюшонами на случай дождя. — Ты… — начала Морган, но голос её дрогнул. — Я люблю тебя, — перебил Хаул. Он подошёл и взял её за руки. — И хочу, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты чувствовала себя здесь как дома. Чтобы знала: это теперь и твой дом тоже. Морган смотрела на платья. На тёплые, мягкие ткани. На карманы — она всегда любила карманы. На вышивку — там были болотные травы, узнаваемые, родные. Потом перевела взгляд на Хаула. На его усталое, но счастливое лицо. На огонь в камине, где довольно потрескивал Кальцифер, делая вид, что подслушивает. И почувствовала, как внутри, на чёрном пепелище, где ещё недавно было пусто и мертво, начинает пробиваться что-то новое. Маленький росток. Робкий, неуверенный, но живой. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. — Не за что, — улыбнулся Хаул. — Ты моя. А своих я не бросаю. Морган позволила себе жить. Она вставала по утрам, завтракала вместе со всеми (Маркл научился варить отличную кашу), помогала Кальциферу с замком (оказывается, огненному демону нужна была не только магия, но и просто внимание), спорила с Хаулом о пустяках и мирилась по вечерам. Она привыкала. Училась быть частью чего-то большего, чем она сама. Иногда по ночам она просыпалась в холодном поту — ей снился огонь, горящий сад, падающая Клюква. Тогда Хаул обнимал её, прижимал к себе и шептал: — Я здесь. Ты в безопасности. Никто тебя не тронет. И Морган верила. Потому что выбора не было. Потому что вера в него была единственным, что у неё осталось. И потому что это оказалось достаточным. Через месяц она впервые за долгое время вышла на крыльцо замка и посмотрела в сторону болот. Они были чёрными, мёртвыми, выжженными. Но где-то в глубине, там, где раньше росла Клюква, Морган заметила зелёную точку. — Хаул, — позвала она тихо. — Посмотри. Он вышел, встал рядом, обнял за плечи. — Что там? — Трава. Пробивается. — В голосе Морган дрожала надежда. — Болото оживает. — Ведьма Пустоши думала, что убила его, — сказал Хаул. — Но она забыла, что это твоё болото. Ты его сто лет растила. Такое не умирает просто так. Морган смотрела на зелёную точку и чувствовала, как в груди разгорается огонь. Не тот, что сжёг её дом. Другой — огонь надежды, огонь возрождения, огонь жизни. — Я вернусь туда, — сказала она твёрдо. — Когда-нибудь. Я восстановлю свой сад. Посажу новую Клюкву. Буду растить травы. — Я помогу, — ответил Хаул. — Знаю. — Морган повернулась к нему и улыбнулась — впервые за долгое время настоящей, светлой улыбкой. — Потому что ты мой. — Твой, — согласился он. — Навсегда. И они стояли на крыльце ходячего замка, смотрели на возрождающиеся болота и верили, что всё будет хорошо. Потому что иначе просто нельзя.