Сердце ведьмы

В темнице было сыро и холодно. Морган сидела на каменном полу, прислонившись спиной к стене, покрытой плесенью и странными разводами, которые в слабом свете факела казались лицами. Она смотрела на маленькое окошко под самым потолком — узкую щель, через которую пробивался серый, безрадостный свет. Там, высоко, светило солнце. Такое же, как над её болотами. Которых больше не существовало. Она не знала, сколько прошло времени. Дни и ночи смешались в один бесконечный серый поток. Иногда ей приносили воду и хлеб — чёрствый, затхлый, но съедобный. Иногда — нет. Иногда приходили охранники и смеялись над ней, тыкая пальцами в решётку. Иногда — молчаливая тишина, от которой хотелось выть. Морган не выла. Она сидела и ждала. Ждала момента, когда сможет действовать. Магия внутри неё была — не та, которой она пользовалась каждый день, а другая, глубинная, древняя. Её не могли заблокировать никакие цепи, потому что она была частью Морган, её сутью, её душой. Но Морган берегла её, не тратила по пустякам. Копила для главного. А потом дверь открылась. Лязгнул засов, заскрипели петли, и в камеру вошла высокая женщина. Свет факелов из коридора упал на неё, и Морган увидела идеальную осанку, дорогое платье, холодные глаза и тонкие губы, сложенные в снисходительную улыбку. Салиман. Королевский маг собственной персоной. Она остановилась в центре камеры, огляделась с брезгливым выражением лица, будто находилась в выгребной яме, а не в темнице. Потом перевела взгляд на Морган — и этот взгляд был хуже любой пытки. В нём не было ненависти. В нём было презрение. Холодное, спокойное, абсолютное. — Ведьма Морган, — сказала она. Голос у неё был низкий, красивый, поставленный. Голос человека, привыкшего повелевать. — Сто пятьдесят лет вы скрывались на болотах, как дикий зверь в норе. Никому не мешали, ни с кем не общались. А теперь появились и сразу привлекли внимание моего лучшего волшебника. Морган подняла голову. Лицо её было спокойно, хотя внутри всё кипело. — Где Хаул? — спросила она. — В безопасности. — Салиман прошлась по камере, заложив руки за спину. — Пока что. Он в башне, под усиленной охраной, в магических цепях. У него всё есть — еда, вода, книги. Даже вид из окна. В отличие от вас. — Что вы от него хотите? — Сотрудничества. — Салиман остановилась и посмотрела на Морган сверху вниз. — Он талантлив, очень талантлив. Его магия могла бы служить короне, приносить пользу государству. Но он отказался. Отказался из-за вас, как я понимаю. — Я здесь ни при чём. Хаул сам решает, что ему делать. — О нет, вы при всём. — Салиман наклонилась, приблизив своё холодное лицо к лицу Морган. — Я знаю таких, как вы. Отшельницы, одиночки, выживающие за счёт старой, примитивной магии. Вы — слабость Хаула. Его ахиллесова пята. И я использую эту слабость, чтобы заставить его делать то, что нужно мне и королю. — Он не станет. — Морган смотрела ей прямо в глаза. — Хаул не из тех, кого можно заставить предательством. — Станет. — Салиман выпрямилась, улыбнулась холодно, как змея перед броском. — Потому что если не станет, вы умрёте. Медленно. Болезненно. В полном одиночестве, в этой камере, куда никогда не заглянет солнце. Я лично прослежу, чтобы ваша смерть была максимально мучительной. Морган смотрела на неё. Смотрела долго, очень долго. И чувствовала, как внутри закипает злость. Та самая, древняя, которую она держала в узде полтора века. Та самая, которая когда-то, когда её изгнали из родной деревни, едва не сожгла дотла целое поселение вместе с людьми. Та самая, которая помогла ей выжить в болотах, построить дом, вырастить сад, не сойти с ума от одиночества. Та самая, которую она считала похороненной навсегда. Она оживала. Поднималась из глубин, расправляла плечи, закипала в крови. — Знаешь что, Салиман, — сказала Морган тихо. Голос её звучал ровно, но в нём уже слышался подземный гул. — Ты ничего не понимаешь. — В чём же я ошибаюсь? — снисходительно поинтересовалась Салиман. — В том, что я — слабость. — Морган медленно поднялась на ноги, насколько позволяли цепи, впившиеся в запястья. — Ты смотришь на меня и видишь старуху, загнанную в угол. Ты думаешь, что я буду сидеть здесь и ждать, когда ты используешь меня, чтобы сломать его. Но ты ошибаешься. — И что ты сделаешь? — усмехнулась Салиман. — В цепях, без магии? Закричишь? Станешь молить о пощаде? Морган улыбнулась. Это была страшная улыбка. По-настоящему ведьмовская, та самая, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. — У меня всегда есть магия, — сказала она. — Она не в руках, не в заклинаниях, не в зельях. Она вот здесь. И ударила. Ударила не руками — они были скованы. Ударила волей, яростью, самой сутью своей — той глубинной силой, которую она копила двести лет, которую берегла, как зеницу ока, которую не могли заблокировать никакие цепи. Цепи разлетелись вдребезги. Дверь камеры слетела с петель и пролетела через коридор, врезавшись в противоположную стену. А Салиман отбросило назад, припечатало к стене с такой силой, что штукатурка посыпалась на пол. — Где он? — зарычала Морган, нависая над поверженным магом. Глаза её горели — не магическим огнём, а настоящим, человеческим, доведённым до точки кипения. — Где Хаул? Говори, или я выжгу ответ из твоего мозга! — В… в башне… — прошептала Салиман, глядя на неё с ужасом. Впервые в жизни в глазах королевского мага появился настоящий страх. — Южная башня… верхний этаж… под усиленной охраной… Морган выбежала в коридор. Она бежала по каменным лабиринтам темницы, не чувствуя ног. Охранники выскакивали из-за углов, но она сметала их одной силой воли, даже не останавливаясь. Магия внутри неё кипела, выплёскивалась наружу, делала невозможное — и плевать, что потом будет. Плевать, что она сгорит. Плевать, что умрёт. Главное — успеть. Главное — найти его. Лестницы, коридоры, двери. Всё сливалось в один бесконечный лабиринт, но Морган чувствовала его, чувствовала, где он, чувствовала, что жив, что ждёт. И наконец — дверь. Огромная, дубовая, окованная железом. Морган выбила её плечом и ворвалась внутрь. Он сидел на полу. Хаул. Её Хаул. В магических цепях, которые сковывали руки и ноги, бледный, измученный, с тёмными кругами под глазами. Но живой. Увидев её, он поднял голову — и улыбнулся. Той самой улыбкой. От которой у Морган всегда таяло сердце. Той, ради которой стоило жить. — Ты пришла, — сказал он тихо. Будто не удивлён. Будто всегда знал, что так будет. — Я же обещала. — Морган упала на колени рядом с ним. Руки её тряслись, по щекам текли слёзы, но она улыбалась. — Я же обещала, дурак. Что приду. Что не брошу. — Я знал. — Знал он. — Морган рванула цепи. Те не поддавались — магия Салиман была сильна. Тогда Морган взялась за них голыми руками и потянула. Магия внутри неё вскипела, хлынула наружу, впилась в цепи. Те засветились, зашипели, начали плавиться. — Морган, — Хаул смотрел на неё с ужасом. — Ты сгоришь! Ты отдаёшь слишком много! — Плевать. — Ты вся горишь! — Он попытался оттолкнуть её руки, но не мог — цепи держали. — Я — ведьма, — ответила Морган, не отрывая взгляда от цепей. Голос её звучал ровно, хотя внутри всё пылало. — Мне положено. Последняя цепь лопнула, рассыпавшись искрами. Хаул обнял её. Прижал к себе так сильно, что затрещали кости. Уткнулся лицом в её волосы, пахнущие дымом и гарью. И Морган почувствовала, как его магия — чистая, светлая, живая — смешивается с её, выгорающей, умирающей, но всё ещё сильной. Они стали одним целым. В этот момент — в этой башне, в сердце вражеской территории, под звуки бегущей стражи — они стали единым существом. Две души, две магии, две жизни, сплетённые в один узел, который не разорвать никому. — Навсегда, — прошептал Хаул ей в волосы. — Теперь навсегда. — Навсегда, — согласилась Морган. А потом башня взорвалась. Но не от вражеской магии, не от удара извне. От их собственной силы, которая не могла больше помещаться внутри, которая требовала выхода, которая рвалась наружу, чтобы защитить, спасти, сохранить. Стены разлетелись камнями, крыша взмыла в небо, и Морган с Хаулом взлетели вместе с ней — в объятиях друг друга, в сиянии чистой магии, свободные и живые. Они падали, но не разжимали рук. А потом чёрные крылья раскрылись над ними — Хаул успел превратиться, подхватить её, удержать. И они полетели. Над дворцом, над городом, над лесами — прочь от всего, что пыталось их разлучить. — Ты сумасшедшая, — крикнул Хаул, прижимая её к себе. — Знаю! — крикнула в ответ Морган. — Я люблю тебя! — Я тоже! И ветер унёс их слова, смешав с дождём, который вдруг хлынул с неба — чистым, свежим, смывающим всю боль и страх. Они летели домой. К замку. К Марклу. К Кальциферу. К новой жизни, которую никто не посмеет отнять.