Новый рассвет

Они упали в болото. Буквально — вылетели из взорвавшейся башни на чёрных крыльях Хаула, пролетели полмили, и вдруг птица дёрнулась, закряхтела и рухнула вниз, прямо в самую грязную, самую вонючую топь во всём королевстве. Морган выбралась первой, отплёвываясь от тины и разводя руками скользкую ряску. Волосы её облепило болотной грязью, плащ превратился в лохмотья, а в сапогах хлюпало так, будто там поселилась целая семья лягушек. — Хаул! — закричала она, оглядываясь. — Хаул, ты жив? Из болота метрах в трёх от неё показалась голова. Золотые волосы, сплошь покрытые зелёной ряской и какими-то мелкими жучками, блестели на солнце. — Кажется, да, — простонал Хаул, выползая на относительно твёрдую кочку. — Но я весь в грязи, Морган! В ГРЯЗИ! Ты понимаешь? Мои волосы! Мой костюм! МОЁ ЛИЦО! — Заткнись и вылезай, — буркнула Морган, но в голосе её слышался смех. Он вылез. Они стояли по пояс в болотной воде, грязные, мокрые, с ног до головы покрытые тиной, и смотрели друг на друга. А потом расхохотались. Одновременно, громко, на всё болото, распугивая уток и заставляя лягушек испуганно нырять в воду. — Мы живы, — выдохнул Хаул, отсмеявшись. — Мы живы, Морган. — Живы, — согласилась она. — И грязные. Очень грязные. — Ты спасла меня. — Ты спас меня сначала. — Мы спасли друг друга. — Хаул шагнул к ней, взял за руки. — Мы — команда. — Мы идиоты, — резюмировала Морган, но глаза её сияли. — Пошли домой. — А где дом? Морган огляделась. Болота, знакомые до последней кочки, до каждого поворота, до каждой тропинки, расстилались перед ними. Они были выжжены, мертвы, покрыты чёрной коркой пепла — но где-то вдали, на горизонте, уже пробивалась зелень. Жизнь возвращалась. Вдалеке виднелся холм — тот самый, где когда-то росла Старая Клюква. Морган замерла, вглядываясь. На холме что-то темнело. — Хаул, — прошептала она. — Посмотри. Они подошли ближе, пробираясь через обгоревшие кочки и пожухлый камыш. И чем ближе подходили, тем быстрее билось сердце Морган. На холме, где раньше росла священная Клюква, теперь стоял маленький росток. Зелёный, живой, с несколькими листочками, тянущимися к солнцу. А рядом с ним, прямо на земле, лежала горстка ягод — ярко-красных, спелых, будто только что сорванных. Морган опустилась на колени. Пальцы её дрожали, когда она коснулась ростка. — Это знак, — сказала она тихо. Голос срывался от слёз. — Они дают мне второй шанс. Те, кто внизу. Первые поселенцы. Они не забыли. Они вернули мне клюкву. — Они знают, что ты хранила их память всё это время, — так же тихо ответил Хаул. — Они благодарят тебя. Морган заплакала. Впервые за долгое время — не от горя, а от благодарности. Хаул обнял её за плечи, прижал к себе. — Значит, мы вернёмся, — сказал он. — Отстроим дом заново. Посадим новый сад, больше прежнего. Будем растить клюкву, собирать росу, разговаривать с пауками. Будем жить. — Ты правда хочешь жить на болотах? — Морган подняла на него заплаканные глаза. — Ты, который красит стены каждый день и меняет костюмы три раза на дню? — Я хочу жить там, где ты, — просто ответил Хаул. — Хоть на болотах, хоть в пустыне, хоть на вершине самой высокой горы. Лишь бы ты была рядом. Морган смотрела на него. На его грязное лицо, на ряску в волосах, на счастливую улыбку, которая делала его ещё красивее, чем все идеальные причёски и дорогие костюмы. — Ты чокнутый, — сказала она. — Совершенно, абсолютно, бесповоротно чокнутый. — Твоими молитвами, — улыбнулся он. И они поцеловались. Прямо посреди выжженного болота, под крики диких уток, которые уже начинали возвращаться, и кваканье лягушек, которые вылезали из своих укрытий. Вкус поцелуя был горьковатым — от пепла, от слёз, от пережитого. Но в нём чувствовалась и сладость — надежды, жизни, будущего. --- Прошёл год. Замок Хаула теперь стоял на холме рядом с новым домиком Морган. Не там, где был старый — то место навсегда осталось пепелищем, памятником тому, что было. Чуть дальше, на пригорке, с которого открывался вид на все болота. Между замком и домиком проложили дорожку из плоских камней, по которой Маркл бегал сто раз на дню. То с поручениями от Хаула, то с вопросами от Кальцифера, то просто так — посидеть на крыльце с Морган, послушать её истории о травах и пауках. Сад Морган разросся — больше прежнего, краше прежнего. Она посадила новые грядки с лунным цветом, новые кусты полыни, новую кровохлёбку. И всё это росло как на дрожжах — будто земля благодарила её за возвращение. На отдельной грядке, под стеклянным колпаком, росла Старая Клюква. Маленький росток, который Морган бережно пересадила с холма, теперь превратился в крепкий кустик с десятком ягод. Каждое утро Морган подходила к нему, шептала слова благодарности и поливала отстоявшейся дождевой водой. Ведьма Пустоши больше не появлялась. Иногда, в туманные утра, Морган замечала на болотах женскую фигуру — тихую, спокойную, собирающую росу с паутины. Но когда она подходила ближе, фигура таяла, растворялась в дымке. — Это не она, — говорил Хаул. — Просто туман. Или твоя память. — Или она стала частью болота, как и обещала, — отвечала Морган. — И теперь помогает ему расти. Салиман отступила. После взрыва башни, после побега Хаула и Морган, после того, как по всему королевству разнеслась весть о ведьме, которая голыми руками рвала магические цепи, королевский маг затаилась. Король, испугавшись народного гнева, подписал мир с Хаулом. Война кончилась, так и не начавшись по-настоящему. А в замке Хаула поселилось счастье. Настоящее, тихое, повседневное счастье. Утренний чай, который теперь заваривали по очереди. Вечерние посиделки у камина, где Кальцифер рассказывал свои бесконечные истории. Дневные прогулки по болотам, где Морган учила Хаула различать травы, а он учил её летать (пока безуспешно, но она не сдавалась). — Знаешь, — сказала Морган однажды вечером, глядя на закат. — Я двести лет была одна. Двести лет я просыпалась и засыпала в пустом доме, с пустым сердцем, с пустыми мыслями. И думала, что так и надо. Что одиночество — это единственный способ выжить. — А теперь? — спросил Хаул, беря её за руку. — А теперь я не понимаю, как я столько выдержала. — Она повернулась к нему. — Как я не сошла с ума от тоски, не утопилась в болоте, не превратилась в такую же, как Ведьма Пустоши. — Потому что ты сильная, — ответил Хаул. — Нет. — Морган покачала головой. — Потому что я ждала. Сама не зная об этом, не понимая, не веря — я ждала тебя. Всю свою жизнь. Двести лет. Хаул смотрел на неё долго. В его глазах блестели слёзы — или это просто закат отражался? — Я люблю тебя, ведьма Морган, — сказал он тихо. — Я люблю тебя, волшебник Хаул. — Она улыбнулась. — Хотя ты идиот. — Твоими молитвами, — повторил он свою любимую фразу. На болота опускались сумерки. Где-то вдалеке закричала цапля. В замке зажглись огни — Кальцифер старался вовсю, делая каждый уголок тёплым и уютным. А двое сидели на крыльце, держась за руки, и смотрели, как заходит солнце. За их спинами, в доме, возился Маркл, готовя ужин. Где-то в камине напевал Кальцифер. А болота дышали, жили, цвели. И это было правильно.