Глава 4: Маленький Кабанчик

Три дня прошло с тех пор, как пало племя леммингов. Три дня тайга хоронила мёртвых и оплакивала живых. Три дня звери не выходили из укрытий, боясь поднять голову. Но голод — не тётка, он гонит из нор даже самых осторожных. Куба был самым осторожным из всех. Маленький кабанчик, верный друг Милы, всегда держался поближе к норе, всегда оглядывался на каждый шорох. Он помнил крик Яры. Он помнил кровь на поляне. Он помнил, как пахнет смерть, когда она приходит на крыльях. Но орешки... Орешки росли только на старой поляне, там, где когда-то они играли с Лео и Тигом. И Куба очень любил орешки. — Я быстро, — пробормотал он себе под нос, выскользнув из укрытия. — Туда и обратно. Она не увидит. Она далеко. Туман стелился по земле, пряча следы. Солнце только начинало подниматься, раскрашивая небо в розовые тона. Самое безопасное время — хищники спят на рассвете. Так говорила мама. Мамы больше не было. Куба тряхнул головой, отгоняя грустные мысли. Не время. Надо собирать орешки и бежать назад, к Миле. Мила ждёт. Мила боится одна. Поляна встретила его тишиной. Орешник стоял на краю, увешанный спелыми плодами. Куба подбежал, встал на задние ножки, потянулся к нижним веткам. Хрум. Хрум. Орешки падали в траву, он собирал их в кучку, прижимая передними копытцами. — Хорошо, — довольно хрюкнул он. — Миле понравятся. Она любит сладкие. Треск ветки за спиной. Куба замер. Тишина. Он медленно, очень медленно повернул голову. Из кустов на него смотрели два жёлтых глаза. Без зрачков. Горящие в полумраке. — Хрю... — выдохнул Куба. Глаза моргнули. Кусты раздвинулись. Милина вышла на поляну — серая, страшная, с каплями крови на подбородке (завтрак удался). Крылья за спиной подрагивали в предвкушении. — Кабанчик, — пропела она ласково. — Какой хорошенький кабанчик. Куба бросил орешки и рванул в лес. Он бежал так быстро, как не бегал никогда. Маленькие копытца мелькали в траве, сердце колотилось где-то в горле, ветки хлестали по морде, но он не чувствовал боли. Только страх. Только ужас. Сзади слышался топот. Быстрый. Настигающий. Милина бежала за ним. Она не взлетала — зачем? Догнать кабанчика на земле было веселее. Она чувствовала его страх, как запах, и он пьянил сильнее крови. — Беги-беги, маленький, — крикнула она. — Я люблю, когда добыча бегает! Куба свернул к речке — там узкий лаз под корягой, он пролезет, а она застрянет. Он уже видел спасение, уже чувствовал запах воды... Когти впились в заднюю ногу. Куба взвизгнул и кубарем покатился по земле. Милина дёрнула его на себя, переворачивая на спину, и нависла сверху, скаля окровавленную пасть. — Попался, — выдохнула она прямо в мордочку кабанчику. — П-пожалуйста... — захрипел Куба. — Я н-не вкусный... Я старый... — Ты маленький, — поправила Милина. — Маленькие — самые вкусные. Она схватила его за заднюю ногу и потащила за собой. Куба орал. Орал так, что, казалось, лес должен был рухнуть от этого крика. Он вцеплялся копытцами в землю, оставляя борозды, но Милина тащила легко, играючи, как кошка тащит пойманную мышь. — Помогите! — визжал Куба. — КТО-НИБУДЬ! МИЛА! ЛЕО! ПОМОГИТЕ! Лес молчал. Милина тащила его к своей скале. Через овраги, через бурелом, через речку вброд. Куба захлёбывался водой, когда она переходила реку, волоча его за собой, но не отпускала. Когти впились в ногу так глубоко, что кровь лилась ручьём. — Не кричи, — бросила Милина через плечо. — Всё равно никто не придёт. Все боятся. — МИЛА! — заорал Куба в последний раз. И провалился в темноту. --- Очнулся он на скале. Высоко. Ветрено. Под ним — острые камни, далеко внизу. Над ним — серое небо. Рядом — Милина, которая разводила костёр. — О, очнулся, — обрадовалась она. — А я уж думала, придётся холодным есть. Куба дёрнулся и заскулил — задняя нога была вывернута и привязана лианой к камню. Передние тоже связаны. Он лежал на спине, беспомощный, как жук. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это делаешь? Милина подбросила веток в костёр. — Есть хочу, — ответила просто. — А вы тут самые вкусные. Травоядные же? Мясо у травоядных нежное. Не то что у хищников — жёсткое, воняет. Она подошла к нему, присела на корточки. — Ты какой частью тела гордишься? Куба смотрел на неё и не понимал. — Ну, — пояснила Милина, — у кого окорока вкусные, у кого вырезка. Я обычно пробую всё, но если есть любимое место — могу начать с него. — Я... я не хочу, чтобы меня ели... — всхлипнул Куба. — А кого это волнует? — удивилась Милина. Она достала саи. Два кинжала блеснули в свете костра. Острые. Длинные. С зазубринами. — Сначала надо обескровить, — деловито сказала Милина, примеряясь. — А то кровь портит вкус мяса. Горчит. Первый удар пришёлся в шею. Саи вошла точно в сонную артерию — Милина знала, куда бить. Кровь хлынула тугой струёй, заливая камень, заливая Кубут, заливая руки Милины. — А-А-А-А-А! — заорал Куба, дёргаясь в путах. — Тихо-тихо, — Милина придержала его за рыло. — Сейчас больно, потом легче станет. Кровь текла долго. Куба слабел с каждой секундой, переставал дёргаться, переставал кричать. Только смотрел в небо мутнеющими глазами и тихонько хрюкал. — Хороший кабанчик, — похвалила Милина, когда кровь перестала течь. — Много крови. На супчик останется. Она выдернула саи из шеи и принялась за работу. Второй удар — в живот. Саи вспорола шкуру от груди до паха одним движением. Куба дёрнулся, но уже слабо. Кровь почти кончилась, и он умирал медленно, чувствуя каждое прикосновение. Милина запустила руки в разрез. — Так, посмотрим... — бормотала она, копаясь внутри. — Кишечник нам не нужен, это в отходы. Желудок... о, а что это у нас? Она вытащила желудок — большой, набитый недавно съеденными орешками. — Ну надо же, — удивилась она. — Ты завтракал перед смертью? Молодец. Так мясо вкуснее, когда животное сытое. Она отбросила желудок в сторону — потом разберётся. Следом пошли кишки. Длинные, скользкие, они вытягивались наружу, наматываясь на руку Милины. — Метров пять, — оценила она, вытянув всё до конца. — Неплохо. Куба смотрел, как его внутренности оказываются снаружи, и не мог даже закричать. Горло перехватило. Он только смотрел и ждал, когда это кончится. Печень. Сердце. Лёгкие. Почки. Милина выкладывала их на плоский камень рядом с костром, сортируя по кучкам. — Печень — самое вкусное, — пояснила она, поглаживая тёплый орган. — Особенно если чуть-чуть недожарить, чтобы кровь сочилась. Потом она взялась за мясо. Саи полоснула по окороку — толстому, мясистому, налитому силой. Кусок отделился от кости с мокрым хрустом. Милина положила его на камень, посолила (у неё была с собой соль в мешочке — предусмотрительная вампирша) и отправила жариться на костёр. — Запах... — закатила она глаза. — Божественный. Куба уже почти не видел. Глаза застилала пелена, в ушах шумело. Он чувствовал, как его разделывают, как снимают мясо с костей, как вытаскивают последние органы, но боль ушла. Осталось только равнодушие. — А теперь рёбрышки, — объявила Милина. — Обожаю рёбрышки. Она перевернула кабанчика на бок и принялась отделять рёбра от позвоночника. Хруст. Хруст. Хруст. Кости ломались одна за другой, обнажая розовое мясо. — Красота, — прошептала Милина, рассматривая аккуратный ряд рёбер. — Прямо как на картинке. Костерок весело потрескивал, принимая новые куски. Мясо шипело, поджаривалось, покрывалось аппетитной корочкой. Запах разносился по всей скале, дразня обитателей леса внизу. Но никто не пришёл. Все боялись. Куба умер, когда Милина жарила его сердце. Он просто закрыл глаза и перестал дышать. Без крика. Без всхлипа. Просто ушёл. Милина заметила это только через минуту. — О, — сказала она, жуя кусочек печени. — А он умер. Ну и ладно. Свежее всё равно вкуснее. Она доела печень и принялась за окорок. Мясо прожарилось отлично — розовое внутри, с хрустящей корочкой снаружи. Милина откусывала большие куски, жмурясь от удовольствия, и довольно урчала. — М-м-м... Кабанятина... Обожаю кабанятину... Рёбрышки она съела горячими, обгладывая каждую косточку до белизны. Сердце оказалось чуть жёстковатым, но вкусным. Лёгкие она пожарила на палочке, как шашлык. Через два часа от Кубы остался только скелет. Милина сидела у костра, поглаживая набитый живот, и смотрела на закат. — Хороший был денёк, — объявила она. — Продуктивный. Внизу, в лесу, Мила ждала друга, который обещал принести орешков. Она так и не дождалась. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в багровые тона — как будто сама природа знала, что этот день войдёт в историю тайги как самый чёрный. В доме Лео было тихо. Слишком тихо. Мама заперла все двери, занавесила все окна, проверила каждый угол. Лео сидел на лавке, обхватив колени лапами, и смотрел в стену. Леонелла прижималась к брату, чувствуя его страх, хотя ещё не понимала до конца, почему все вокруг трясутся. — Мам, — тихо позвал Лео. — А когда это кончится? Мама не ответила. Она стояла у окна, вглядываясь в щёлку между занавесками, и ждала. Ждала вестей. Ждала, что кто-то прибежит и скажет: «Всё хорошо, тварь ушла». В дверь постучали. Все вздрогнули. Леонелла пискнула и зарылась лицом в бок брата. Мама замерла, прислушиваясь. — Кто там? — спросила она дрогнувшим голосом. — Это я, Мапа Пандига, — раздался глухой голос из-за двери. — Открывай. Вести принёс. Мама отодвинула засов, впуская старого медведя. Мапа вошёл тяжело, будто нёс на плечах всю тайгу. Глаза его были красными — то ли от слёз, то ли от бессонницы. — Садись, — сказала мама, пододвигая лавку. — Рассказывай. Мапа сел, тяжело вздохнул, обвёл взглядом Лео и Леонеллу. Помялся. — Может, малышам не стоит... — Они уже видели достаточно, — твёрдо сказала мама. — Говори при всех. Они должны знать правду. Мапа кивнул. — Леммингов больше нет. Тишина стала звенящей. — Как это — нет? — переспросил Лео. — Их же много было. Сто сорок семь штук. — Было, — глухо ответил Мапа. — Сегодня утром я пошёл проведать их нору. Думал, может, еды отнести, поддержать как-то... Подхожу, а от норы запах... — он сглотнул. — Запах смерти. Он замолчал, собираясь с силами. — Я заглянул внутрь. Там... там всё красное. Стены, пол, потолок. Кровь по щиколотку стоит. Тела... — Мапа зажмурился. — Тела висят на стенах, лежат кучами, разорванные на части. Я насчитал голов пятьдесят, а туловищ — не поймёшь, где чьё. Всё перемешано. Леонелла закрыла уши ладошками, но мама мягко отвела их. — Слушай, малышка. Ты должна знать, какая опасность рядом. — Короля нашли без головы, — продолжал Мапа. — Советников — без внутренностей. Дети... — голос его дрогнул. — Детей просто не осталось. Ни одного целого. Она их... она их съела. Всех. Мама прижала лапу ко рту, сдерживая крик. — А выжившие? — спросил Лео. — Кто-то же должен был выжить? Мапа покачал головой. — Я нашёл только одну. Девочку. Совсем кроху. Она сидела в углу и молчала. Просто сидела и смотрела. Я забрал её, отнёс к старой барсучихе, может, выходит. Но говорить она не хочет. Вообще. Смотрит в одну точку и молчит. — Она видела, как убили её семью? — прошептала мама. — Она видела, как её семью съели, — поправил Мапа. — Там, внутри, были обглоданные кости. Она сидела рядом с костями своей матери. Целый день. Лео всхлипнул. Леонелла заплакала тихо-тихо, уткнувшись брату в плечо. — Это ещё не все новости, — тихо сказал Мапа. Мама подняла на него глаза. В них уже не было надежды. — Куба... — Что Куба? — встрепенулась мама. — Он же с Милой был? Мила жива? — Мила жива. Она у меня в норе, я её спрятал. Но Куба... Мапа тяжело вздохнул. — Куба пошёл за орешками. Утром. Мила просила не ходить, но он хотел её порадовать. Она же любит орешки... — И что? — голос мамы сорвался на хрип. — Я нашёл его на скале. Мапа закрыл глаза, вспоминая. — Там, на вершине, ещё дымился костёр. И скелет. Чистый, белый скелет кабанчика. Обглоданный до последней косточки. Рядом — куча внутренностей, которые она не доела. Кишки, желудок, что-то ещё... И запах жареного мяса. Лео вскочил. — ОНА ЕГО СЪЕЛА?! ПРЯМО ПРИ ЖИЗНИ? — Не знаю, — честно ответил Мапа. — Может, при жизни. Может, убила сначала. Но мясо было жареное. Она развела костёр и зажарила его, как дичь. Лео забегал по комнате, сжимая и разжимая кулаки. — Это не тварь, это... это дьявол! Зачем она это делает?! — Она голодна, — тихо сказала мама. — И она хищник. Для неё мы — просто еда. — Но мы же разумные! — закричал Лео. — Мы разговариваем! Мы думаем! Мы дружим! — Ей всё равно, — ответил Мапа. — Она из другого мира. Там, откуда она пришла, убивать — это норма. Есть — это норма. Она не видит в нас личностей. Только мясо. Леонелла подняла заплаканное лицо. — Мам, а меня она съест? Мама рухнула на колени перед дочкой, обняла её крепко-крепко. — Никто тебя не съест, слышишь? Я не дам. Я буду защищать тебя до последней капли крови. — Но Яру не защитили, — тихо сказала Леонелла. — И её маму. И леммингов. И Кубу. Никто не нашёлся, что ответить. В наступившей тишине было слышно только, как ветер шумит за окном да где-то далеко ухает филин. Мама поднялась, подошла к окну, отодвинула занавеску. Тайга темнела, наливаясь ночной чернотой. Где-то там, на скале, чудовище переваривало ужин и планировало новый день. — Мы должны что-то делать, — тихо сказала она. — Нельзя просто сидеть и ждать, пока она перебьёт всех по очереди. — Что мы можем? — горько усмехнулся Мапа. — Она летает. Она сильнее всех нас вместе взятых. У неё когти, зубы, и она не умирает. — Значит, надо придумать, как убить ту, что не умирает, — твёрдо сказала мама. Она повернулась к ним. В глазах её горел огонь — не безумный, а холодный, расчётливый. — У неё должны быть слабости. У всего есть слабости. — Например? — спросил Лео. — Не знаю. Но мы их найдём. За окном раздался смех. Далекий, приглушённый расстоянием, но отчётливый. Смех Милины. Все замерли. — Завтра, — прошептала мама. — Завтра начнём искать. А сегодня... сегодня просто молитесь, чтобы она не пришла к нам. Она задвинула занавеску и заперла дверь на дополнительный засов. Ночь упала на тайгу чёрным покрывалом. И никто в эту ночь не спал.