Часть 9: Оттенки свтелого

Энии было всего пять, когда она думала, что мир состоит только из запаха свежего хлеба и звона стали. Их дом стоял на холме, возвышаясь над деревней Остхольм, словно каменный страж. Отец, капитан Бром, был для неё богом. Когда он возвращался со службы, его доспехи и рыцарский шлем с забралом сияли так ярко, что Энии приходилось щуриться. Он пах кожей, оружейным маслом и далекими ветрами. Эния выбегала ему навстречу, обнимая холодный металл поножей. — Папа, ты звенишь, как большой колокол! — смеялась она, стуча маленьким кулачком по его нагруднику. — Тебе не тяжело? Ты ведь железный! Бром с грохотом опускался на одно колено, чтобы их лица оказались на одном уровне. Забрало шлема с лязгом поднималось, открывая усталое, но бесконечно доброе лицо с густыми усами. — Тяжело, милая. Но это хорошая тяжесть, — отвечал он серьезно, позволяя ей коснуться пальцем холодного металла. — Эта сталь — стена. Пока она на мне, ни одна буря, ни один волк не доберется до нашего дома. — А если придет чудовище? — шептала Эния, заглядывая в темную щель шлема. Отец улыбался, и морщинки в уголках его глаз разглаживались. — Чудовища боятся железа, Эния. Но больше всего они боятся пап, которые защищают своих дочек. Я всегда буду стоять между тобой и тьмой, моя маленькая принцесса — гудел он, подхватывая её своими огромными латными рукавицами и подбрасывая к потолку. Внизу смеялась мама, красивая и статная, в шелковом платье. В колыбели агукала крошечная Милла, которой не было и года. А рядом всегда был Марек. Мареку было десять. Он был худым, но жилистым, острые локти и вечно сбитые колени, но двигался он с такой целеустремленностью, какой не было у взрослых мужчин. Глаза у Марека были необычными, зелено-желтого цвета. Под лучами солнца они выглядели словно янтарь. Пока другие мальчишки играли в салки, Марек часами натирал отцовский меч, пока тот не становился зеркалом. — Зачем ты это делаешь? — спрашивала Эния, болтая ногами. Марек остановился. Он с большой тяжестью поднял меч, проверяя баланс, и солнечный зайчик от клинка скользнул по его янтарным глазам. — Чтобы папа знал, что я стану таким же крутым как он, — отвечал Марек с детской игривой гордостью. — И чтобы ни одна тварь не подошла к нам! — Глупый. У нас же есть Барон! За окном, в тени старого дуба, лежал их пес — огромный, лохматый волкодав по кличке Барон. Он был размером с теленка, серой горой мышц и меха, способной перегрызть горло волку. Но сейчас этот грозный зверь лежал на спине, подставив пузо солнцу, и блаженно щурился. Это было идеальное детство. Слишком идеальное, чтобы длиться долго. Энии исполнилось шесть, когда пришел приказ. Королевство было в панике. На границах, в Туманных Топях, пробудилось Графство Крови. Древние вампиры, о которых говорили только шепотом. Отец не улыбался, когда уходил. Он надел не парадные латы, а черную, матовую броню для ночных рейдов. Он долго смотрел на Марека. — Ты теперь старший мужчина в доме, сын. Береги их. Ценой своей жизни. Марек кивнул. Этот кивок был не детским. Это была присяга. Прошел месяц. Потом три. Потом вернулся не отец, а оборванный гонец с посеревшим лицом. — Засада... Упыри... Их было тысячи... — бормотал он, отказываясь смотреть матери в глаза. — Тех, кого не разорвали, увели в крипты. Лучше бы они умерли, госпожа. Мама не закричала. Она просто сползла по стене, словно из неё вынули кости. В тот день детство Энии закончилось. Богатство исчезло быстрее, чем надежда. Жалование отца прекратили платить "Пропал без вести — не значит погиб", — говорили чиновники, пряча глаза. Слуги разбежались, прихватив серебряные подсвечники. Огромный дом стал холодным склепом. Чтобы кормить троих детей, мама, некогда первая леди деревни, пошла работать на рыбный рынок. Её нежные руки покрылись язвами от ледяной воды и чешуи. Через пару лет, все их накопленные средства кончились, вместе с многими трофеями и дорогими шубами. Миле исполнилось два года, она часто болела и плакала. Эния пыталась помогать, но она была слишком мала. Вся тяжесть упала на Марека. В 12 лет он выглядел на 20. Он колол дрова, чинил крышу, охотился с Бароном на крыс, чтобы сварить бульон. Но страшнее голода были люди. Деревня Остхольм никогда не любила их семью. Они завидовали богатству, а теперь упивались их падением. Особенно старались дети тех, кого отец Энии когда-то судил. Главным был Томас — сын конокрада, которого капитан Бром отправил на каторгу. Томас был старше Марека, шире в плечах и тупой как дуб. — Эй, графское отродье! — кричал Томас, когда Эния и Марек шли за водой. — Твой папашка теперь сосет кровь или лижет сапоги вампирам? Эния сжималась, прячась за спину брата. Марек никогда не отвечал словами. Он просто загораживал сестру. Его взгляд становился пустым и страшным. Наступила зима. в тот день солнце светило так ярко, что снег слепил глаза. Марек и Эния спустились к замерзшей реке. Они должны были наловить окуней к ужину, но клев был не богат. Лунки быстро затянулись льдом, а поплавки в черной воде застыли неподвижно, благо пару рыбешек удалось поймать. Эния, закутанная в три платка так, что торчал только нос, скучающе ковыряла палкой сугроб. Марек, сидевший над лункой с серьезным видом добытчика, вдруг почувствовал мягкий удар в плечо. Шлеп. Он обернулся. Эния стояла в боевой стойке, пряча руки за спиной, а на его куртке расплывалось снежное пятно. — Промазала, — фыркнул он, пытаясь сохранить строгость. — Ты рыбу пугаешь... Шлеп. Второй снежок прилетел ему прямо в шапку, сбив её на глаза. Строгость испарилась. Марек вскочил, забыв про удочку. Его глаза вспыхнули озорным огнем. — Ах так?! Ну держись, мелочь! Рыбалка была забыта. Началась война. Они носились по льду, скользя и падая, оглашая реку звонким смехом. Эния была юркой, она ныряла в сугробы, лепила кривые снежки и визжала от восторга, когда Марек, нарочито неуклюже, падал, позволяя ей "победить". — Сдавайся, великан! — кричала она, стоя над ним и грозя маленьким кулачком. — Я захватила твою крепость! Марек лежал на спине, глядя в синее небо, и смеялся. — Сдаюсь, принцесса, сдаюсь! Твоя взяла... Хруст снега прервал его смех. Тень упала на лицо Марека, закрыв солнце. Он резко сел. Смех застрял в горле. На берегу, возвышаясь над ними, стояли трое. В центре был Томас, по бокам от него жались его прихвостни, ухмыляясь. — Гляди-ка, — протянул Томас, сплевывая на чистый лед. — Рыцарь в снегу валяется. А мы думали, ты рыбу ловишь, кормилец. Марек медленно поднялся. Он инстинктивно шагнул так, чтобы закрыть собой Энию. Веселье исчезло без следа. Его поза стала напряженной, кулаки сжались. — Что тебе надо, Томас? — спросил он. Голос его стал твердым, взрослым. — Да вот, скучно нам, — Томас спустился на лед. Его тяжелые сапоги гулко стучали. — Думали, может, ты нас развлечешь. Или твоя сестра. Он кивнул в сторону Энии. Девочка сжалась, натягивая платок повыше. — Валите отсюда, — процедил Марек. — Лед тонкий. Твоей жирной задницы не выдержит. Прихвостни загоготали, но лицо Томаса налилось кровью. — Умный, да? — он подошел вплотную. — Папаша твой чокнутый был, и ты такой же. Томас резко пнул ведро с их уловом. Несколько жалких окуньков разлетелись по льду. Марек дернулся вперед, но двое парней схватили его за руки, заламывая их за спину. Марек брыкался, рычал, пытаясь вырваться, но на скользком льду у них было преимущество. — Отпустите его! — закричала Эния. Она подбежала к Томасу и, не помня себя от страха, ударила его своими маленькими кулачками в грудь. — Уходи! Ты дурак! Томас медленно посмотрел на неё. В его глазах не было жалости. Только холодное, тупое раздражение подростка, которому дали власть. — Мешаешь, щеглуха, — лениво сказал он. И ударил. Это был не толчок. Это был настоящий, тяжелый удар кулаком в лицо. Голова Энии мотнулась. Она отлетела назад, поскользнулась и с глухим стуком упала на лед. Кровь из разбитого носа брызнула на белый снег — ярко-алая на ослепительно белом. На секунду над рекой повисла тишина. А потом Марек закричал. Это был не крик боли. Это был вой. — Я УБЬЮ ТЕБЯ! Он резко дернул головой назад, ломая нос тому, кто держал его сзади. Звук удара был мокрым. Марек освободился. У него не было оружия. Он схватил с земли камень — острый кусок гранита, вмерзший в лед. Он не стал драться честно. Он прыгнул на Томаса со спины, как дикий зверь. Удар камнем в висок сбил верзилу с ног. Томас упал, выпустив Энию. Но Марек не остановился. Он сел верхом на обидчика. Удар.— Ты умрешь, — прошептал Марек. Удар. Зубы Томаса с кровью брызнули на снег. Удар. Лицо врага превращалось в месиво. Остальные мальчишки в ужасе замерли. Они видели драки, но они никогда не видели убийства. А Марек убивал, молча, c глазами наполненные звериной ненавистью. — Марек, хватит! — закричала Эния, хватая его за окровавленный рукав. Брат замер. Его рука с камнем зависла в воздухе. Он тяжело дышал. Пар шел изо рта. Он посмотрел на Энию. На его лице была кровь Томаса. Но когда он увидел слезу и кровавый нос сестры, его безумие мгновенно исчезло. Он отбросил камень, встал и, не обращая внимания на бессознательного Томаса, подошел к Энии. Он снял с себя шарф и аккуратно вытер кровь с её лица. — Больно, Энни? — спросил он тихо. Голос его дрожал, но не от страха, а от переизбытка адреналина. — Не-ет... — всхлипнула она. Марек резко, порывисто прижал её к себе. Он был теплым и жестким, как натянутая струна. Эния уткнулась щекой в его простую льняную рубаху, чувствуя, как бешено колотится его сердце. — Тише, не реви... — зашептал он ей в макушку, гладя по спине неуклюжими, но нежными движениями. — Пусть только попробуют ещё раз подойти. Я им устрою. Я вырасту, и...им всем руки переломаю. Слышишь? Никто тебя больше не тронет. Ни тебя, ни маму. Я буду рядом. Всегда. Он поднял скулящего Барона на руки, хотя тот был тяжелым, и кивнул Энии. — Идем домой. В тот вечер Эния впервые поняла: её брат — это крепость. Томас выжил, и больше никогда не задирал Энию и Марека. Спустя 2 года. Осень в тот год выдалась голодной. Урожай побил ранний град, а скот начал стремительно пропадать, даже пустили ходить разведчиков, выискивая волков или еще какую нечисть вокруг деревни. Жители Остхольма с тревогой смотрели на приближающуюся зиму. В семье Энии, забота о зимних запасах легла на плечи Матери и Марека. — Только по кромке, Марек, — наставляла мама, закутывая Энию в теплый платок. — В Лес не суйтесь. Там корни злые, ноги переломаете. — Я знаю, мам, — буркнул Марек, вешая на пояс пустые холщовые мешки. — Мы только за кровоцветом. Он растет на опушке. Кровоцвет — редкая, горькая ягода, которая помогала от лихорадки. За неё лекарь в городе давал хорошие деньги. Эния увязалась за ним, потому что дома было скучно, а Марек, чувствуя себя взрослым мужчиной, разрешил. Ему нравилось, как сестра смотрела на него — как на защитника. — Марек, у меня корзинка потяжелела, — пожаловалась Эния, волоча свою плетенку по земле так, что она скребла по корням. — Это потому что ты туда положила три ягоды и один булыжник, — не оборачиваясь, буркнул Марек. Он шел впереди, пригибаясь и вглядываясь в подлесок, копируя походку отца, когда тот выслеживал дичь. Получалось, правда, больше похоже на крадущуюся цаплю. Эния хихикнула и вытряхнула камень. — Это был не просто булыжник. Это было яйцо дракона. Я его спасала. — В следующий раз спасай ягоды. Лекарь за драконьи яйца не платит, а за кровоцвет — медь дает. — Марек остановился и поднял руку, сжатую в кулак. — Стой. Тихо. Эния замерла, чуть не врезавшись носом в его спину. — Что там? — громким шепотом спросила она. — Волк? Медведь? Томас-Мясник в кустах застрял? — Тш-ш-ш! — шикнул на неё брат. — Я слушаю лес. Настоящий следопыт должен уметь слышать, как падает лист за версту. Они постояли в тишине секунды три. Потом Эния громко шмыгнула носом. — Я слышу, как у тебя в животе бурчит. Это считается? Марек закатил глаза и выпрямился, теряя весь свой героический вид. — Это не живот. Это... эхо войны. Идем. — Кстати, о Томасе, — Эния перепрыгнула через поваленный ствол. — он сказал, что если съесть горсть этих ягод и запить молоком, то можно увидеть будущее. — Томас Сын Мясника однажды пытался подоить быка, Энни. Его экспертное мнение аннулировано пожизненно. — Он говорит, что видел, как ты женишься на дочке мельника. Марек споткнулся. Его уши предательски покраснели. — Томас — лжец, провокатор и... — Марек искал слово посложнее, — ...и дегенерат. Если я на ком и женюсь, то это будет женщина с крутым мечом, Клеймором например. И мы будем жить в крепости. И у нас будет ров с крокодилами. — В Остхольме нет крокодилов, — резонно заметила Эния. — Мы завезем импортных. Они шли уже час. Корзинки были наполовину полны, но Марек хотел набрать больше. Жадность и желание принести домой добычу погнали их чуть дальше, за старый покосившийся камень, отмечавший границу безопасной земли. — Марек, смотри, — вдруг прошептала Эния, дернув его за рукав. Она указывала на землю. Среди пожухлой листвы и иголок тянулся странный след. Это были не отпечатки лап. Это была широкая, влажная борозда, словно кто-то тащил тяжелый мешок с зерном. Только зерно не оставляет на мху темных, липких пятен, пахнущих железом. — Кто-то подстрелил кабана? — предположил Марек, нахмурившись. Он присел, потрогал пятно. Оно было свежим. Теплым. — Пойдем посмотрим? — глаза Энии загорелись детским любопытством. — Вдруг охотники что-то обронили? Марек колебался. Лес вокруг стоял неестественно тихий. Птицы не пели, ветер не шумел в кронах. Но след вел к небольшой поляне, всего в пятидесяти шагах. — Ладно. Только тихо. Держись за мою куртку. Они крались вдоль следа, стараясь ступать на мягкий мох. След вывел их к густому кустарнику шиповника. Марек осторожно раздвинул колючие ветки. На поляне стоял олень. Это был великолепный самец с ветвистыми рогами. Его шкура лоснилась, мышцы под ней перекатывались при каждом движении. Он стоял к ним спиной, опустив голову к земле, и что-то ел в высокой траве. Эния восхищенно вдохнула, но Марек тут же зажал ей рот ладонью. Что-то было не так. Олени едят траву. Олени щиплют листву. Они делают это мягко, почти бесшумно. Этот олень не щипал. Он рвал. Марек услышал звук — влажный, чавкающий, сопровождаемый треском ломающихся костей. Голова оленя дергалась с резкой, хищной силой, не свойственной травоядным. Олень сделал шаг в сторону, и дети увидели, что лежит в траве. Это был не мох и не кустарник. Это была коза. Белая коза старой вдовы Марты, пропавшая прошлым днем. Её брюхо было вскрыто, кишки размотаны по поляне, а олень... Олень зарылся мордой в её грудную клетку, вырывая куски мяса. — Он... он ест её... — прошептала Эния. Её голос дрожал от непонимания. Мир ребенка, где олени добрые и пугливые, дал трещину. Она сделала шаг назад, инстинктивно пытаясь спрятаться. ХРУСТЬ. Сухая ветка под её ногой сломалась с звуком нарушившим тишину леса. Чавканье на поляне мгновенно прекратилось. Олень замер. Его голова все еще была погружена в тушу козы. Медленно, с жуткой, механической грацией, животное начало поднимать морду. С его губ капала густая, красная кровь. Но страшнее всего было не это. Олень повернул голову к кустам, где прятались дети. Его шея вывернулась под углом, недоступным для живого существа — почти на сто восемьдесят градусов, — и раздался сухой щелчок позвонков. Марек почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Он хотел закричать "Бежим!", но язык прилип к гортани. У оленя не было черных, влажных глаз животного. На них смотрели глаза монстра. Бледные как у рыбы, с маленькими, сузившимися черными зрачками. Они смотрели с пугающей разумностью. Зверь начал подниматься вставая на задние ноги. Его передние копыта оторвались от земли. Суставы вывернулись в обратную сторону с тошнотворным хрустом. Тело оленя начало удлиняться, вытягиваться вверх, теряя звериные пропорции и превращаясь в гротескную пародию на человека, одетого в шкуру. Олень улыбнулся. Это была широкая, неестественная ухмылка, открывшая не плоские зубы травоядного, а ряд больших окровавленных резцов, между которыми застряли куски сырого мяса. — Д-д-дети... — просипел олень, не разжимая зубов. Звук шел не из горла, а словно из живота. он пошел за ними. — Бежим... — выдохнул Марек. Оцепенение спало. — БЕЖИМ! Он схватил Энию за руку так сильно, что она вскрикнула, и рванул её назад, прочь от поляны, прочь от этого кошмара. Они бросили корзинки с ягодами. Все, что имело значение — это дистанция. Позади раздался утробный, булькающий рев. Они неслись через подлесок, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицам, колючки ежевики раздирали одежду. Эния спотыкалась, её маленькие ноги вязли в мху, но Марек не давал ей упасть. Он тащил её волоком, заставляя перепрыгивать через корни, нырять под поваленные стволы. — Марек, оно сзади! — всхлипнула Эния, оглядываясь через плечо. Марек не оглядывался. Он слышал. Тог-тог-тог. Это был не бег четырехногого зверя. Это были тяжелые, размашистые шаги двуногого гиганта. Существо не оббегало деревья — оно продиралось сквозь них. Марек слышал, как трещат кусты, как ломается молодая поросль под весом монстра. Оно не спешило. Оно знало, что дети устанут. Оно играло. Лес вокруг изменился. Знакомые тропинки исчезли, деревья казались одинаковыми серыми столбами, смыкающимися в тюремную решетку. Существо на несколько секунд затерялось в листве, упуская их из виду, Марек этим воспользовался. — Сюда! — Марек увидел старый вывернутый с корнем дуб. Под сплетением его корней образовалась глубокая, темная ниша, заваленная прошлогодней листвой. Он буквально швырнул туда Энию и нырнул следом, затаскивая их обоих в сырую, пахнущую плесенью темноту. — Тихо, — одними губами прошептал он, прижимая ладонь ко рту сестры. — Не дыши. Они замерли. Сердце Марека колотилось о ребра так громко, что ему казалось, этот стук слышен на весь лес. Эния дрожала, уткнувшись мокрым от слез лицом ему в грудь. Шум погони стих. Лес погрузился в ватную тишину. Ни птиц, ни ветра. Только их собственное прерывистое дыхание. Прошла минута. Две. «Оно ушло? Потеряло след?» — с надеждой подумал Марек. И тут сверху, прямо над их головами, на ствол поваленного дуба опустилось что-то тяжелое. Скри-и-ип. Дерево застонало под весом существа. Оно стояло прямо на их укрытии. Сверху посыпалась труха и земля, попадая детям в волосы. Марек зажмурился, молясь всем богам, которых знал, чтобы тварь прошла мимо. Но тварь не ушла. Свесившуюся с края корня длинную оленью морду они увидели одновременно. Голова монстра свесилась вниз, перевернутая. Длинные, ветвистые рога царапали землю перед входом в их нору. Бледные рыбьи глаза, налитые желтоватым хищным безумием, смотрели прямо в темноту. Прямо на них. Улыбка на морде стала шире. Губы, похожие на черных червей, растянулись, обнажая десны. — Ку-ку... — проскрежетал голос, имитируя человеческую речь, но с интонацией скрежета железа по стеклу. — Я... вижу... вас. Длинный, серый язык, похожий на змею, вывалился из пасти и лизнул воздух в сантиметре от ботинка Марека. Существо начало медленно спускаться, просовывая свои узкие плечи и длинные руки-копыта в щель между корнями. Оно нашло их. Бежать было некуда. Марек вжался спиной в сырую землю, закрывая собой сестру. Его маленький охотничий нож дрожал в руке, направленный на вход в нору. Но существо не боялось ножа. Длинная, покрытая редкой коричневатой шерстью конечность просунулась внутрь. Это было копыто, но оно раздваивалось, превращаясь в два длинных, узловатых пальца с черными ногтями. Пальцы слепо шарили в темноте, царапая корни, подбираясь все ближе к ботинку Марека. — Тепло... — прохрипело существо сверху. Его перевернутая голова с рогами заслонила собой весь свет. Бледные звериные глаза вращались в глазницах, пытаясь сфокусироваться в полумраке. — Дай... мне... кусочек. Эния закричала. Это был тонкий, пронзительный визг, от которого у Марека заложило уши. Когтистая лапа дернулась на звук и схватила Марека за лодыжку. Хватка была стальной. Когти прорвали кожу сапога и вонзились в мясо. Марек заорал от боли и всадил нож в плоть руки монстра. Клинок вошел по рукоять. Но существо даже не вздрогнуло. Оно лишь радостно хрюкнуло, почувствовав сопротивление. Оно начало тянуть. Медленно, наслаждаясь силой, оно вытаскивало мальчика наружу, как лису из норы. Марек царапал землю ногтями, пытаясь уцепиться за корни, но монстр был сильнее. — Нет! Марек! — Эния вцепилась в его куртку, но её сил не хватало. Марек уже видел небо. Видел нависшую над ним ухмыляющуюся оленью морду, с которой капала слюна. Пасть раскрылась, готовая откусить ему лицо... И тут лес взорвался шумом. — СЮДА! НА КРИКИ! ОНО ТАМ! Голоса. Грубые, мужские, полные ярости. Лай собак. Олень-монстр замер. Его голова резко дернулась в сторону шума. Рыбьи глаза расширились, в них мелькнуло понимание. СВИСТ. Что-то пропело в воздухе, коротко и зловредно. ЧВАК. Оперенная стрела с широким наконечником, предназначенным для кабанов, вонзилась существу в шею, прямо под челюсть. Монстр издал звук, не похожий ни на что на свете — смесь оленьего рева и женского визга. Он разжал хватку на ноге Марека. — БЕЙ ЕГО! ОКРУЖАЙ! — орал кто-то совсем близко. Существо выпрямилось во весь свой гигантский рост. Оно выдернуло стрелу из шеи, брызнув черной кровью на Марека, и с ненавистью посмотрело на приближающиеся факелы. Оно поняло, что игра окончена. Охотник стал дичью. Чудище не стало драться. Оно развернулось, припадая на передние конечности, и огромными, ломаными скачками рванул в чащу, ломая кусты. — Ушел! Ушел, тварь! — из кустов вывалились трое мужчин. Это были деревенские охотники и отец старосты с арбалетом. Они подбежали к корням дуба, светя факелами. — Дети... живы? — хрипло спросил один из них, заглядывая в нору. Марек лежал в грязи, прижимая к себе рыдающую Энию. Его нога кровоточила, куртка была порвана, а лицо перемазано чужой, черной кровью. В его руке все еще был зажат маленький охотничий нож. Он смотрел на него. На это жалкое, короткое лезвие, которое даже не заставило монстра поморщиться. Если бы не люди... Если бы не та стрела... Они были бы мертвы. Их бы съели, и монстр улыбался бы, пережевывая их кости. — Живы, — тихо ответил Марек. В тот вечер, пока лекарь перевязывал ему ногу, а мама поила Энию успокаивающим отваром, Марек принял решение. Он больше никогда не подпустит тварь так близко. Ему не нужен нож. Ему нужна тяжесть, которая дробит кости. На следующее утро, хромая, он пошел в кузницу и украл тяжелый лесорубный топор. Он ушел на задний двор, выбрал самое крепкое дерево и, сцепив зубы от боли в ноге, метнул топор. Он промахнулся. Но он поднял его и бросил снова. И снова. И снова. Пока руки не покрылись мозолями. Пока он не научился попадать в цель с тридцати шагов. Пока страх не превратился в холодную, смертоносную точность. — Я в следующий раз я буду готов.