2

Проходят сначала дни, потом недели. Лисистрата отмахивается от сплетен в Академии, все чаще обедает в полном одиночестве, лишь бы в который раз не слушать очередную бредовую идею о том, куда исчез ментор, обеспечивший победу девчонке из Двенадцатого. Персефона пытается так или иначе втиснуть все эти слухи в их разговоры; и это почти не раздражает. В конце концов, она даже соглашается сходить с ней за компанию к Сноу. — Возьмем с собой Феста, — будто бы случайно предлагает Лисистрата. Ей нужен буфер между ними двумя. Ей нужен хоть кто-то, кто сойдет за приятеля Кориолана, но при этом не станет трепать о том, как он напился до бессознательного состояния в день победы. Кориолан столько не пьет. И победа бы поводом не стала; отчего-то она в этом уверена. Фест никакие сплетни не обсуждает, но и других не останавливает. Поэтому Персефона снова говорит: — Как думаешь, где он? Лисистрата челюсти сжимает крепко и игнорирует ее. — Я просто уверена, что в Двенадцатом, — продолжает Персефона, которую, кажется, чужое молчание нисколько не задевает и не оскорбляет. — Поехал вслед за этой девчонкой. Такой позор для фамилии. Фест тоже молчит. Смотрит куда-то в сторону, будто не слышит ничего. Если бы только Лисистрата могла разозлиться, то уже бы орала на него. А заодно и на всех вокруг. На любого, кто будет пытаться заговорить с ней о Кориолане, о его исчезновении. О связи с Люси Грей, до которой никому и дела быть не должно. Но сил злиться нет никаких, поэтому она школьную сумку на плече поправляет и улыбается подчеркнуто вежливо. — Мы все так или иначе позорим свою фамилию, но это не больше, чем глупые сплетни. Неужели ты им веришь? — А ты нет? — Нет. И после паузы: — Фест? Он пожимает плечами. — Я не знаю, чему верить. Мы никогда особо близки со Сноу не были, так что я не знаю, о чем он мог думать. Больше никто и слова не произносит. Лисистрата только ловит себя на мысли, что никто с ним не был близок. Или это он не был близок ни с кем. Всегда сам себе на уме, всегда где-то в пучине собственного мира, в который ни у кого не было пропуска. Она исключением тоже не была. И все же отчего-то она уверена, что он не поехал в Двенадцатый. Что он не бросил все ради девчонки с пышными цветастыми юбками и змеями; потому что в таком случае и приходить к его родным незачем, и спрашивать о нем незачем. После чая зачем-то ловит Тигрис за руку и утаскивает в сторону кухни, чтобы никто их не подслушал. — Я знаю, что тебе он точно сказал бы, в чем дело, — совершенно спокойно произносит Лисистрата и выпускает чужую ладонь. Тигрис за спину ей заглядывает, проверяя, не следит ли кто за ними и не подслушивает ли. — Скажи мне, прошу. Я больше не могу слушать эти сплетни, у меня голова разрывается. Он хотя бы жив? Голос на последней фразе становится совсем шепотом. Тигрис в глаза ей заглядывает и произносит несколько мрачно: — Пока да. Не знаю, надолго ли его хватит. — Где он? — интонации почти что требовательные. Тигрис мнется. Нижнюю губу жует. — Пообещай мне, что никому не расскажешь. Поклянись, что это останется между нами. — Конечно я никому не скажу, — выходит несколько резче, чем звучало в голове. — Неужели ты думаешь, что я пришла в твой дом только для того, чтобы в Академии появилось на одну сплетню больше? На это Тигрис ничего не отвечает. Мнет в пальцах край фартука и шепотом, на выдохе: — Корио теперь миротворец. В Двенадцатом. Лисистрата не знает, что из этого бьет как молнией. То ли первое, то ли второе, то ли все и сразу. Она невольно делает шаг назад. — Как?.. Не говори, что он сам захотел. Я никогда не поверю, что один из лучших студентов Академии вдруг разглядел в себе военный талант, решив пойти по стопам отца. Пусть скормят эту ложь кому-то другому. Тигрис не подтверждает ее догадки, но и не спорит. — Хочешь, — говорит, — я напишу ему, что ты заходила? Или, может, сама хочешь ему написать? На мгновение Лисистрата задумывается, а потом качает головой. — Не стоит мне ему писать. Особенно пока. Тигрис сжимает ее плечо, они прощаются без слов. Лисистрата уходит первой, не дожидаясь Феста и Персефону. Врет, что отец уже прислал за ней машину, а сама проходит два квартала пешком прежде, чем написать водителю, что ее нужно забрать домой. Голова болеть начинает, когда она залезает на заднее сидение машины, скидывает сумку с плеча и откидывается на мягкую обивку. Иногда лучше не знать правду, думает Лисистрата, пока машина несется по улицам Капитолия. Что такого он сделал, что его отправили в миротворцы? Что такого он сделал, о чем не смог поговорить с ней? Неужели она всего-навсего придумала, что они могут говорить обо всем? Одно Лисистрата знает наверняка: глупая на ее месте поехала бы в Двенадцатый. Глупая бы завалила его письмами со словами беспокойства, заботы и даже с признаниями в любви. Но Лисистрата никогда не была глупой, поэтому ничего подобного не делает. Лисистрата в который раз доверяет Кориолану, прекрасно зная, что он разберется со сложившейся ситуацией и обязательно вернется. И вот тогда они уже обо всем поговорят: о его назначении, об упущенных шансах и, может, даже о ее скупых и неуместных слезах.