Часть 9

      Залы лазарета Осириса погрузились в тяжелое, давящее безмолвие. За окнами догорал закат Египтуса, окрашивая горизонт в цвет запекшейся крови — точь-в-точь такой же, какая пятнала сейчас золотые доспехи Кефера и белоснежные простыни, на которых лежал Лео.       Юноша выглядел призраком самого себя. Его дыхание было прерывистым, сиплым; каждый вдох давался с таким трудом, будто в легкие насыпали битого стекла. Человеческое тело, не приспособленное к колоссальным магическим токам Амона, буквально выгорало изнутри. Сосуд был слишком мал для того океана силы, который мальчик впустил в себя во время битвы.       Золотой фараон сидел у изголовья, ссутулившись, его огромные плечи подрагивали. Из глаз катились крупные, горькие слезы. Он держал безвольную, бледную руку сына в своей, боясь сжать её слишком сильно — теперь Лео казался ему сделанным из самого хрупкого фарфора. — Я совершил ошибку, — шептал Кефер, и его голос был полон невыносимой горечи. — Я смотрел на тебя и видел принца, видел воина… я забыл, что твоё сердце — из плоти и крови, а не из звездного металла. Прости меня, Амон. Прости своего неразумного отца.       Осирис вошел в палату бесшумно. В руках он держал древний свиток из кожи дракона и чашу, от которой исходил холодный синий пар. Великий целитель выглядел непривычно серьезным. — Кефер, — негромко позвал он. — Время на исходе. Если мы не вмешаемся сейчас, на рассвете его душа окончательно разорвет эту смертную оболочку.       Фарарн вскинул голову. В его глазах металось безумие. — Сделай что угодно! Отдай ему мою силу, мою жизнь! Я не позволю ему умереть снова! — Есть один путь, — Осирис подошел ближе, его взгляд упал на Лео. — Древний ритуал «Слияния Истоков». Я могу перестроить его тело, вернуть ему изначальную форму Амона — бессмертную, мощную, способную выдержать любую магию. Он перестанет быть человеком. Он вернется к тому, кем был шестьсот лет назад.       Кефер затаил дыхание. Это было именно то, о чем он молил богов. Но учёный поднял руку, призывая к тишине. — У этого ритуала есть цена, Кефер. Память — это функция души, привязанная к опыту тела. Чтобы полностью переродиться в Амона, он должен будет отсечь всё, что связывало его с миром людей. Он забудет Землю. Забудет свои годы в семье Уолкеров. Забудет вкус человеческой жизни. Он проснется чистым листом, знающим только Египтус и тебя. Но цена эта должна быть уплачена добровольно. Он должен выбрать: остаться Лео и, скорее всего, угаснуть, или стать Амоном, потеряв всё, что знал последние пятнадцать лет.       В этот момент веки мальчика дрогнули. Он медленно, с трудом открыл глаза. Его взгляд был затуманен болью, но услышанное эхом отозвалось в его угасающем сознании. — Папа… — прохрипел он.       Кефер мгновенно склонился к нему, его голос сорвался на плач. — Я здесь, маленький мой. Я здесь. Ты слышал Осириса? Ты должен выбрать. Я не хочу, чтобы ты забывал свою жизнь… даже если она была тяжелой. Ты — это ты, Лео.       Юный принц слабо улыбнулся. Кровь снова выступила на его губах, но он не отвел взгляда от глаз отца. Он протянул руку и коснулся щеки Кефера живой, теплой кожи там, где доспехи заканчивались. — Земля… — голос Лео стал чуть тверже. — Там было холодно, папа. Там я всегда чувствовал себя деталью, которая не подходит к механизму. Там были люди, которые наказывали меня за то, что я не такой, как они. Там было много боли… и так мало счастья.       Он перевел взгляд на Осириса. — Делай ритуал. Если ценой жизни в Египтусе, рядом с моим настоящим отцом, будет забвение… я не пожалею. Египтус — мой настоящий дом. Ты — мой настоящий папа. Я хочу помнить только твою любовь. Остальное… пусть рассыплется песком.       Правитель зажмурился, прижимаясь лбом к руке сына. Это было самое благородное и самое страшное решение, которое он когда-либо слышал. Его сын был готов убить в себе Лео Уолкера, чтобы воскресить Амона. — Начнем, — учебный ударил посохом о землю.       Ритуал длился бесконечные часы. Воздух в лазарете стал плотным, как смола. Осирис пел древние гимны, призывая силы Ра и Исиды. Тело Лео начало светиться изнутри — сначала тусклым, янтарным светом, который постепенно становился ослепительно золотым.       Кефер стоял рядом, отдавая свою ману, чувствуя, как через него проходят потоки энергии, связывающие прошлое и будущее. Он видел, как черты лица мальчика начали неуловимо меняться. Исчезала подростковая угловатость, скулы становились острее, кожа приобретала оттенок полированной меди. Это было чудо преображения, пугающее и прекрасное одновременно.       В какой-то момент раздался звук, похожий на звон разбитого зеркала. Магия Ока Ра вспыхнула в последний раз, и Лео… нет, уже Амон, окутался коконом из золотого песка. — Свершилось, — выдохнул Осирис, едва удерживаясь на ногах от истощения. — Сосуд восстановлен.       Сын Ра бросился к кушетке. Кокон медленно осыпался, обнажая юношу. Он выглядел старше, величественнее. На его груди больше не было человеческих шрамов, только гладкая, сияющая кожа. Его тело теперь излучало силу, способную передвигать горы.       Амон медленно открыл глаза. Они были чистейшего золотого цвета, без единого темного пятнышка. Он посмотрел на потолок, потом на свои руки, а затем перевел взгляд на Кефера.       Правитель замер, боясь пошевелиться. Сердце в его груди, казалось, остановилось.        «Он не узнает меня, — мелькнула ужасная мысль. — Он забудет всё, что мы прошли вместе как наставник и ученик. Он будет помнить только того отца из прошлого…» — Папа? — голос мальчика звучал чисто, глубоко, в нем больше не было хрипоты и слабости.       Кефер судорожно выдохнул. — Амон? Ты… ты помнишь меня?       Юноша медленно сел. Его движения были полны кошачьей грации, которой не обладал Лео. Он посмотрел на Золотого фараона, и в его глазах вдруг блеснули слезы — те самые, теплые, человеческие слезы. — Я помню всё, — прошептал он, и в его голосе послышались нотки Лео Уолкера. — Я помню, как ты учил меня «Шагу заходящего солнца». Помню, как ты плакал надо мной, когда я кашлял кровью.       Осирис изумленно ахнул, опираясь на свой посох. — Невозможно… Ритуал должен был стереть связи с миром людей. Твоя душа должна была очиститься.       Принц перевел взгляд на великого ученого и грустно улыбнулся. — Видимо, любовь отца оказалась сильнее магии забвения, Осирис. Око Ра сохранило эти воспоминания не как факты жизни на Земле, а как часть моей связи с Кефером. Я забыл школу, забыл лица тех людей, которых называл родителями… их имена стерты из моей головы. Но я помню каждое мгновение, когда Кефер смотрел на меня с любовью. Я помню всё, что сделало меня его сыном.       Правитель издал звук, средний между смехом и рыданием, и рванулся вперед, заключая сына в объятия. На этот раз он не боялся его сломать. Он чувствовал под своими руками крепкое, бессмертное тело, полное жизни и мощи. — Ты помнишь… — повторял Кефер, зарываясь лицом в волосы сына. — Ты со мной. Весь ты. — Да, — Амон крепко обнял отца в ответ. — Лео Уолкер умер сегодня ночью, папа. Но Амон вернулся. И на этот раз — навсегда.       За окном взошло солнце Ра. Его лучи ворвались в лазарет, заливая всё вокруг золотом. В этом свете стояли двое: Фараон и его наследник. Прошлое и настоящее наконец-то слились в единое целое.       Парнишка отстранился и посмотрел на своих друзей — Гора, Нейт, Гиксоса, которые стояли в дверях, не смея нарушить момент. Он улыбнулся им — не как Последний Фараон, а как принц, который вернулся с долгой и страшной войны домой. — Ну что, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая дерзкая нотка, которую так любил Кефер. — Кто готов пойти со мной в сад? Мне нужно проверить, на месте ли моя шкатулка.       Сын Ра рассмеялся, вытирая глаза. Мир был снова правильным. Тень над Египтусом не исчезла, впереди еще были войны с Эксатоном, но теперь Золотой Фараон знал: что бы ни случилось, он больше никогда не будет один. Его сын был рядом — сильный, бессмертный и бесконечно любящий.       Мальчик прижался к плечу отца, чувствуя, как внутри него пульсирует новая, чистая сила. Боли больше не было. Было только бесконечное золото утра и тепло руки, которая никогда его не отпустит.