Часть 12

      Пыль веков в личных архивах Кефера не была обычной пылью. Она искрилась золотой крошкой, оседая на пергаментах, словно застывшие мгновения времени. В этой потаенной комнате, скрытой за тронным залом, всегда царил полумрак и тишина, которую не осмеливались нарушать даже самые верные слуги. Здесь хранилась память Египтуса, но больше всего — здесь хранилась израненная душа его правителя.       Амон, теперь высокий и статный, в своих новых золотых доспехах, которые сидели на нем как вторая кожа, медленно проводил пальцами по корешкам древних свитков.       После битвы с Эксатоном прошло несколько дней. Город восстанавливался, но юноша всё еще чувствовал внутри странный резонанс: его новая, могучая сущность принца пыталась окончательно примириться с тихими, смиренными воспоминаниями Лео Уолкера.       Кефер сидел за массивным столом из кедрового дерева. Он снял немес и тяжелые наплечники, оставшись в простой льняной тунике. В этом приглушенном свете ламп он не выглядел грозным Богом-Фараоном; он выглядел отцом, который наконец-то позволил себе устать. — Мы должны систематизировать записи о поставках зерна времен Первой Династии, — негромко произнес Золотой фараон, хотя в его голосе слышалось, что мысли его далеко. — Эксатон сжег архивы в пограничных фортах, нам нужно восстановить данные.       Амон кивнул, но его внимание привлекла дальняя полка, скрытая за тяжелой бархатной шторой. Она не была похожа на остальные. Там не было официальных печатей или свитков с гербами провинций. Только стопки папирусов, перевязанных простыми кожаными шнурками. — А это что, папа? — спросил он, подходя к нише.       Кефер замер. Его рука с пером зависла над документом. Он медленно поднял взгляд, и в его глазах отразилась такая острая, неприкрытая боль, что Амон невольно отступил на шаг. — Это… — Правитель сглотнул, — это то, что не предназначено для глаз историков. Это мои разговоры с пустотой, Амон.       Юноша, ведомый непреодолимым чувством, протянул руку и взял верхний свиток. Кожаный шнурок рассыпался в прах от одного прикосновения — настолько старым он был. Амон развернул папирус. Почерк Кефера, обычно четкий и властный, здесь был неровным, местами размытым, словно на чернила падали капли воды. «Год десятый после твоего ухода. Сегодня в саду расцвели те самые лилии, которые ты пытался вырастить из семян, привезенных из Нубии. Я стоял там долго, ожидая, что ты выбежишь из-за угла с криком о том, что я снова забыл их полить. Сад растет, Амон. Город строится. Но в моем дворце слишком много эха. Я пишу это, зная, что ты никогда не прочтешь, но если я не буду говорить с тобой хотя бы на бумаге, моё сердце превратится в камень…»       Парень почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он быстро перебрал другие свитки. Их были сотни. Тысячи. На каждый год, на каждый месяц в течение шести столетий. — Ты писал мне… всё это время? — прошептал Амон.       Золотой фараон встал и подошел к сыну. Он выглядел почти виноватым, как человек, чей самый сокровенный секрет был выставлен напоказ. — Сначала я писал, чтобы не сойти с ума от тишины, — тихо сказал Кефер, глядя на папирусы в руках сына. — Потом — чтобы не забыть звук твоего смеха. На двухсотом году я начал рассказывать тебе о битвах, о предательстве брата, о том, как трудно быть Фараоном, когда тебе некому передать свою мудрость. Я писал тебе, когда мне было страшно. Когда я сомневался в себе.       Амон развернул другой свиток, датированный временем, когда он уже жил на Земле в теле Лео Уолкера, ничего не подозревая о своем прошлом. «Год пятьсот восьмидесять второй. Ночи стали холоднее. Мне приснилось, что ты где-то далеко, в странном месте, где дома сделаны из камня и стекла, а небо серое от дыма. Ты плакал во сне, и я тянул к тебе руки, но золотой песок просыпался сквозь пальцы. Мой маленький принц, если ты жив в ином мире, я молю Ра, чтобы там тебя любили так же сильно, как люблю я. Чтобы там нашелся кто-то, кто защитит тебя, пока я не смогу тебя найти…»       Слезы обожгли глаза Принца. Он вспомнил те ночи в доме Уолкеров, когда он просыпался в холодном поту после кошмаров или побоев, чувствуя необъяснимое тепло в груди, словно кто-то невидимый обнимал его, нашептывая слова утешения на языке, который он тогда не понимал. — Ты чувствовал меня, — всхлипнул Амон, прижимая письма к груди. — Даже через миры. Пока те люди… пока они наказывали меня за «странности», ты писал мне письма о любви.       Кефер обнял сына, закрывая его своим телом, как щитом. В этой камерной тишине архива, среди запаха старой бумаги и вечности, они оба наконец-то позволили своим маскам окончательно упасть. — Я писал, что прощаю тебя за то, что ты оставил меня, — прошептал фараон в волосы сына. — Но на самом деле я просил прощения у тебя. За то, что не уберег. За то, что не закрыл собой.       Юноша отстранился и посмотрел отцу в глаза. В его взгляде теперь не было ни капли Лео Уолкера — только Амон, наследник, соратник и сын. — Тебе больше не нужно писать письма в пустоту, папа, — сказал он, вытирая слезы с щек Кефера своими пальцами. — Я здесь. Я слышу каждое твое слово. И я отвечу тебе не на папирусе, а всей своей жизнью.       Амон взял одно из последних писем, написанное незадолго до его появления в Египтусе. В нем Кефер писал о надежде — слабой, как догорающая свеча, но неистребимой. — Давай сожжем их? — вдруг предложил парень       Правитель удивленно поднял бровь. — Сожжем шестьсот лет моей боли? — Нет, — улыбнулся Амон. — Мы отдадим их ветру и песку. Чтобы прошлое больше не тяготело над тобой. Нам не нужны эти свитки, чтобы помнить друг друга. У нас есть настоящее.       Кефер посмотрел на кипу папирусов, которые были его единственными собеседниками столько веков, а потом перевел взгляд на сияющего, живого сына. Он медленно кивнул.       Они вышли на балкон, возвышающийся над спящим Золотым городом. Амон вскинул руки, и песок послушно поднялся с площади, закручиваясь вокруг балкона. Золотой фараон подбросил свитки в воздух. Магия юношы подхватила их, превращая бумагу в золотую пыль, которая смешивалась с песком пустыни.       Письма, полные горя и тоски, возвращались к истокам, становясь частью самой земли Египтуса. Теперь эти слова любви были повсюду: в каждом дуновении ветра, в каждой песчинке под ногами. Амон ластился к плечу отца, наблюдая за этим золотым дождем. Кефер обнимал его за талию, чувствуя невероятную легкость в сердце, которой он не знал с момента рождения Принца — Знаешь, что я напишу в своем первом ответе тебе? — спросил Амон, щурясь от ярких звезд. — И что же? — Что я дома. И что я никогда, слышишь, никогда больше не заставлю тебя писать письма в одиночестве.       Они стояли на балконе, два правителя и два самых близких существа во Вселенной, пока последние крупицы золотой памяти не растворились в ночном небе.       Принц вернулся. Письма были прочитаны. История Лео Уолкера закончилась, уступив место вечной легенде об Амоне и Кефере — отце и сыне, которых не смогла разлучить даже сама Смерть.