Часть 14

      Вечернее солнце Египтуса медленно опускалось за горизонт, окрашивая Золотой город в глубокие оттенки охры и багрянца. В покоях Фараона царило необычное оживление. Амон, сбросив свои тяжелые доспехи, с азартом рылся в сундуке, где хранилась простая одежда, привезенная Осирисом из нижних кварталов города. — Папа, ну скорее! Если мы не выйдем сейчас, то пропустим самое интересное — ночной рынок в квартале ремесленников, — Амон натянул на себя простую льняную тунику и потертые кожаные сандалии. — И сними этот налобник, тебя за версту видно!       Кефер с сомнением смотрел на грубый шерстяной плащ, который юноша протягивал ему. Великий Фараон, чье присутствие обычно заставляло подданных падать ниц, чувствовал себя на удивление неуютно без своего золотого величия. — Амон, это безумие, — негромко произнес Кефер, но в его глазах уже заплясали искры интереса. — Если Совет узнает, что правитель Египтуса бродит по подворотням в одежде мельника, они объявят меня безумным. — А мы им не скажем, — юноша подошел к отцу и, привстав на цыпочки (хотя он уже почти догнал Кефера в росте), набросил на его плечи темный плащ. — Ты обещал. Ты сказал, что хочешь увидеть мир моими глазами. Не глазами Фараона, а глазами… просто человека.       Правитель вздохнул, покоряясь этой обезоруживающей настойчивости. Он позволил сыну спрятать свои золотые волосы под капюшоном и спрятал браслет глубоко под складками грубой ткани. В этот момент он перестал быть Богом-Фараоном. Перед зеркалом стояли двое обычных горожан — статный, широкоплечий мужчина с бородой и его юный, гибкий сын. — Идем, папа, — Амон взял его за руку, и его ладонь была теплой и сухой. — Доверься мне.       Они покинули дворец через потайной ход, о котором знали только члены правящей династии. Улицы нижнего города встретили их шумом, запахами жареного мяса, острых специй и свежего хлеба. Здесь жизнь кипела иначе, чем в чистых и тихих верхних террасах.       Амон преобразился. В толпе он двигался легко, почти незаметно, его глаза сияли. Он больше не ластился к Кеферу как маленький ребенок, но постоянно находился рядом, касаясь плечом руки отца, словно проверяя, здесь ли он.       — Смотри! — принц потянул отца к лотку, где торговец продавал засахаренные финики и орехи. — На Земле это называлось «стрит-фуд». Это самое вкусное, что может быть!       Кефер с опаской принял из рук сына липкое лакомство. Он привык к изысканным блюдам, приготовленным лучшими поварами, но когда он откусил кусочек, вкус взорвался на языке сладостью и ароматом солнца. — Вкусно, — признал, чувствуя, как внутри него расслабляется какая-то пружина, натянутая столетиями. — То-то же! — рассмеялся Амон.       Они бродили по рынку, заглядывали в мастерские гончаров, где юноша не удержался и «помог» одному мастеру, незаметно подтолкнув магией песка крутящийся круг, отчего ваза приняла причудливую, изящную форму. Мастер только ахнул, не понимая, как это вышло, а Амон быстро увлек Кефера за собой, хихикая в кулак.       Для фараона это был шок. Он видел свой народ каждый день, но он никогда не видел их так. Он слышал, как они спорят о ценах, как смеются над шутками, как матери поют колыбельные детям в открытых окнах. Это была та самая жизнь, которую он защищал, но от которой был отделен золотой стеной своего долга. — Знаешь, — тихо сказал Амон, когда они присели на край старого фонтана в тихом переулке, — на Земле я часто гулял так один. Я смотрел на другие семьи и пытался представить, что я — один из них. Но мне всегда чего-то не хватало. Теперь я понял, чего. — Чего же? — спросил , глядя на профиль сына. — Тебя, — парень повернулся и доверчиво прижался к плечу отца, кутаясь в свой плащ. — Мне не хватало того, с кем можно разделить эту простоту. Быть Фараоном — это круто, но быть твоим сыном, сидя на грязном фонтане и поедая финики — это намного важнее.       Сердце Кефера сжалось от нежности. Он обнял Амона, укрывая его полой своего плаща. — Я бы отдал все сокровища мира за этот вечер, Амон.       Но идиллия длилась недолго. Из тени соседнего переулка вышли трое рослых мужчин в темных одеждах. По их походке и шрамам на лицах было ясно — это не простые работяги, а наемники или бандиты, промышляющие в трущобах. — Эй, почтенные, — прохрипел один из них, поигрывая кривым ножом. — У вас, я вижу, плащи из хорошей шерсти. И кошельки, небось, не пустые. Поделитесь с бедными людьми?       Золотой фараон инстинктивно выпрямился, его аура начала медленно тяжелеть, угрожая вырваться золотым пламенем. Он уже готов был призвать свою силу и стереть этих наглецов в порошок, но Амон внезапно сжал его руку, останавливая. — Папа, нет, — шепнул он так тихо, что услышал только Кефер. — Не выдавай себя. Мы же просто горожане, помнишь? Позволь мне.       Принц вышел вперед. Он выглядел хрупким по сравнению с громилами, но в его осанке появилось что-то пугающе спокойное. — Послушайте, господа, — вежливо начал Амон. — Мы просто гуляем. У нас нет желания ссориться. Уходите, пока не поздно.       Бандиты расхохотались . — Смотрите, малявка нас пугает! Ну-ка, иди сюда…       Главарь потянулся, чтобы схватить парня за шиворот, но в ту же секунду юноша превратился в размытую тень. Он не использовал магию в открытую — это было бы слишком заметно. Он использовал чистую акробатику и знание точек давления, которым его учили в Академии.       Легкий подныр под руку, удар ладонью в солнечное сплетение — и первый бандит сложился пополам, хватая ртом воздух. Второй замахнулся ножом, но юноша просто топнул ногой, и песок под сапогом наемника вдруг стал жидким, как вода. Мужчина потерял равновесие и с воплем повалился в фонтан.       Третий, увидев это, попятился, но Амон уже был рядом. Он не бил его, просто посмотрел ему в глаза — и в этом взгляде на мгновение вспыхнуло древнее, беспощадное золото. — Уходи, — тихо сказал принц       Бандит бросил нож и бросился наутек, завывая от первобытного ужаса. Его товарищи, кое-как поднявшись, поспешили за ним.       Амон обернулся к отцу, отряхивая руки. На его лице играла всё та же озорная улыбка, но в глазах светилось торжество. — Ну как? Я не слишком сильно их напугал?       Кефер стоял, прислонившись к стене, и впервые за долгое время он не чувствовал гнева на врагов. Он чувствовал… восторг. Его сын, его Амон, сражался не как машина для убийства, а с легкостью и изяществом, защищая их маленькую тайну. — Ты был… великолепен, — Золотой фараон подошел к нему и, подхватив на руки, приподнял, как маленького, несмотря на протестующий смех юноши. — Мой маленький воин. Ты защитил своего старого отца. — Папа, поставь меня! Нас увидят! —юноша заливался смехом, но при этом крепко обхватил Кефера за шею. — Пусть видят, — прошептал счастливый отец, прижимая сына к себе. — Пусть все видят, как я счастлив.       Они возвращались во дворец глубокой ночью, когда город уже спал, укрытый серебряным одеялом лунного света. Шли медленно, не желая, чтобы этот вечер заканчивался. — Папа, — мальчик потянул за край плаща , привлекая внимание. — А ты не злишься, что я подстроил ту шутку с танцующими статуями в Совете?       Кефер остановился и серьезно посмотрел на сына. Затем его лицо смягчилось. — Честно? Это было лучшее, что я видел за последние сто лет. Старейшина Имон еще два дня пытался понять, почему статуя Ра исполняла… как ты это назвал? «Лунную походку»?       Они оба прыснули от смеха, эхо которого разнеслось по пустым коридорам дворца.       Когда они добрались до покоев, Амон, уже порядком уставший, начал засыпать прямо на ходу. Золотой фараон помог ему снять простую одежду и уложил в кровать, укрывая мягким одеялом. — Папа… — пробормотал юноша, закрывая глаза. — Мы ведь еще сходим так? Без золота? — Сходим, Амон. Обязательно сходим, — Кефер присел на край кровати, поглаживая сына по руке. — Теперь мы будем ходить везде вместе.       Наследник улыбнулся и, во сне, по привычке ластясь к руке отца, прижался щекой к его ладони. Сын Ра сидел так долго, слушая ровное дыхание своего сына.       Раньше его жизнь состояла из битв, политики и бесконечной скорби. Теперь его жизнь состояла из этих мгновений. Из запаха фиников на ночном рынке, из смеха в темном переулке, из доверия в золотых глазах.       Он понял, что Амон научил его самой важной вещи, которую он забыл за века правления: Фараон велик только тогда, когда он умеет быть отцом. И в эту ночь, под защитой Ока Ра, двое самых могущественных существ Египтуса были просто семьей. Самой счастливой семьей во всех мирах.