Часть 15

      Белоснежные плиты тренировочного плаца Великой Академии воинов сегодня, казалось, плавились под безжалостным зенитом Ра. Но для выпускной группы, элиты из элит, жара была лишь фоном. Эти воины готовились годами, чтобы однажды занять место в Золотом воинстве. И среди них, словно дразнящая искра в стоге сена, находился Амон.       Его стремительный взлет — прыжок через три курса — вызвал в Академии настоящий шторм. Выпускники, суровые юноши с уже загрубевшими от меча ладонями, поначалу встретили «новичка из Дюн» с холодным презрением. Но Амон, в котором причудливо переплелись древняя мудрость принца и неуемная жажда жизни Лео Уолкера, не собирался играть по их правилам. — Итак, кадеты! — гремел наставник Хапу, чья лысина блестела на солнце так ярко, что могла служить сигнальным зеркалом. — Сегодня — спарринг в условиях ограниченной видимости. И если кто-то из вас снова решит, что можно полагаться только на глаза, я лично отправлю его чистить конюшни до следующего разлива Нила!       Юноша стоял в строю, сложив руки на груди. Его простая кожаная кираса кадета едва скрывала мощь его нового, бессмертного тела. Он выглядел расслабленным, почти сонным, но те, кто уже успел пострадать от его «шуточек», знали: это затишье перед бурей. — Амон! — рявкнул Хапу. — Выходи против Сета-младшего.       Сет-младший, гора мышц и амбиций, вышел в круг, презрительно хмыкнув. Он был лучшим на потоке, пока не появился этот «выскочка». — Постарайся не плакать, когда я тебя уроню, малыш, — процедил он.       Принц лишь невинно захлопал ресницами. — Ой, Сет, ты такой грозный. У тебя даже жилка на шее пульсирует. Может, тебе нужно прилечь?       Как только Хапу подал сигнал, Сет бросился в атаку, занося тяжелый тренировочный меч. Но Амон не стал блокировать удар. Он просто… исчез. Точнее, он остался на месте, но всё пространство вокруг него вдруг заполнилось густым, ослепительно-белым туманом, который пах мятой и земными леденцами. — Что за чертовщина?! — послышался голос Сета из облака. — Ограниченная видимость, как и заказывали! — весело отозвался наследник.       Раздался глухой звук удара, затем всплеск, а когда туман мгновенно рассеялся, все присутствующие замерли. Сет-младший стоял на четвереньках в центре арены, а его голова была… засунута в огромный, наколдованный из песка кувшин с водой, из которого торчал только его зад. При этом его меч превратился в гигантскую, ярко-розовую сахарную вату, которая стремительно таяла на жаре, липкими каплями заливая его доспехи.       Амон сидел на плече статуи бога Гора, возвышающейся над ареной, и беззаботно болтал ногами. — Сет, кажется, ты проголодался. Вата очень свежая!       Хохот кадетов разорвал тишину Академии. Даже Хапу, чей авторитет трещал по швам, отвернулся, чтобы скрыть дергающийся в улыбке угол рта.

***

      Вечером того же дня в закрытых архивах дворца Кефер пытался сосредоточиться на отчетах Осириса. Но его внимание постоянно отвлекал шорох песка в углу комнаты. — Ты ведь знаешь, что Совет скоро потребует моей отставки как родителя? — не оборачиваясь, спросил Кефер.       Из тени вышел Амон. Он уже не был кадетом — для частных уроков с отцом он надевал легкие золотые одежды, которые подчеркивали его статус. Он подошел к Золотому фараону и, по своей новой, ставшей уже жизненно необходимой привычке, прижался щекой к его плечу, обвивая руками шею отца. — Папа, они такие скучные, — прошептал юноша, ластясь к Кеферу, как котенок, ищущий тепла. — Они тренируются так, будто завтра конец света. Я просто напоминаю им, что жизнь — это не только пот и кровь, но и… сахарная вата.       Кефер вздохнул, закрывая глаза и наслаждаясь близостью сына. Эти моменты были для него священны. Каждая секунда, когда сын прикасался к нему, была подтверждением того, что кошмар шестисотлетнего одиночества закончился. — Сахарная вата? — Правитель развернулся в кресле и посадил Амона к себе на колени, как делал это много веков назад. Юноша был уже велик для этого, но ни один из них не обращал внимания на такие мелочи. — Сет-младший жаловался отцу, а тот — Совету. Они говорят, что ты подрываешь дисциплину. — Я подрываю их заносчивость, — Амон хитро прищурился и щелкнул пальцами.       В ту же секунду все серьезные папирусы на столе фараона превратились в стаю маленьких бумажных соколов, которые начали весело кружить по комнате, чирикая на разные голоса. — Амон! — Кефер попытался поймать один из «документов», но тот ловко увернулся, клюнув Фараона в нос.       Мальчик залился звонким, чистым смехом, и этот звук подействовал на него лучше любого эликсира. Он подхватил сына, прижимая к себе, и начал щекотать его, забыв о титулах и достоинстве. — Ах ты, маленький возмутитель спокойствия! Ты хоть понимаешь, что я должен тебя наказать? — Кефер смеялся вместе с ним, глядя в золотые глаза сына, в которых теперь не было ни капли той тени, что преследовала его на Земле. — Ты не сможешь, — принц перестал вырываться и вдруг замер, серьезно глядя на отца. Он обхватил лицо отца своими ладонями. — Потому что ты слишком любишь меня. И потому что ты знаешь… что эти шутки — это мой способ сказать «спасибо». Спасибо за то, что здесь я могу смеяться. На Земле за смех во время «дисциплины» я получал новый шрам. Здесь… здесь я получаю твою улыбку.       Улыбка Кефера медленно погасла, сменившись выражением бесконечной, щемящей нежности. Он привлек Амона к себе, утыкаясь носом в его волосы. — Я никогда больше не позволю тишине или боли занять место в этом доме, — прошептал Фараон. — Шути, Амон. Танцуй, превращай мои отчеты в птиц. Пока ты смеешься, этот мир имеет смысл.       Но юноша не был бы собой, если бы ограничился только мелкими пакостями. Его «отдельные занятия» с Кефером и Осирисом приносили плоды. Его магия песка росла, становясь всё более тонкой и изощренной.

***

      На следующем занятии в Академии, когда кадеты отрабатывали построение «Черепаха», Амон решил, что щиты выглядят слишком однообразно. В разгар маневра каждый щит в руках выпускников вдруг начал… петь. Причем петь хором, задорную песенку, которую Лео когда-то слышал по радио на Земле. — Мы щиты, мы крепки, нам не страшны враги! — выводили металлические изделия фальцетом.       Строй рассыпался мгновенно. Воины роняли «поющие» щиты, которые продолжали горланить, даже лежа на земле. Хапу стоял посреди плаца, закрыв лицо руками. — Амон из Дюн… — простонал он. — К директору. Немедленно.       Принц с самым смиренным видом поплелся к выходу, но по дороге «случайно» заставил сандалии наставника прирасти к земле. Когда генерал попытался сделать шаг, он просто вышел из обуви и остался стоять в одних ярко-желтых носках с вышитыми на них маленькими крокодильчиками — еще один подарок от Амона, который магическим образом заменил его обычные чулки.       В кабинете директора Амона ждал не только Хапу, но и Кефер, который официально прибыл для «разбора инцидента». — Это переходит все границы! — кричал генерал, размахивая босой ногой. — Мои носки! Мои щиты! Кадеты не могут тренироваться, они ждут, что их мечи начнут рассказывать анекдоты!       Золотой фараон сидел в кресле, сохраняя каменное выражение лица. Но Наследник видел, как подрагивают кончики пальцев отца, сжимающих подлокотник. — Кадет Амон, что вы можете сказать в свое оправдание? — голос Кефера был суров, но в глубине золотых глаз плясали чертики.       Юноша подошел к отцу, игнорируя присутствие Хапу, и опустился на одно колено. Но вместо того чтобы просить прощения, он просто положил голову на колено Кефера, как делал это в их частные часы. — Я просто хотел проверить их концентрацию, папа, — невинно произнес он. — Настоящий воин должен уметь сражаться, даже если его щит поет о любви. Разве не этому учит нас философия Ока Ра? Отрешенности от внешних раздражителей?       Хапу задохнулся от возмущения. Правитель молчал несколько секунд, а затем… положил руку на голову сына, ласково поглаживая его по волосам. — В его словах есть логика, генерал, — медленно произнес Фараон. — Возможно, нам стоит включить «фактор неожиданности» в программу обучения. Амон, ты получишь дополнительное задание… будешь помогать Осирису в лаборатории. Там твоя энергия найдет более… конструктивное русло.       Когда генерал, бормоча проклятия, вышел, Кефер наконец позволил себе расслабиться. Он потянул Амона вверх, заставляя его встать и обнять себя. — Ты невыносим, — прошептал он, смеясь в шею сына. — Носки с крокодилами? Серьезно? — У него были такие скучные ноги, папа, — Амон зажмурился от удовольствия, чувствуя силу и тепло отцовских рук. — Я не мог на это смотреть. — Пообещай мне одну вещь, — Кефер отстранился, серьезно глядя на сына. — Когда наступит день твоего выпуска, и ты официально станешь Принцем-соправителем… постарайся, чтобы трон не начал кукарекать во время моей речи.       Принц звонко расхохотался и снова прижался к родителю, ластясь к нему с той безграничной любовью, которая была доступна только тому, кто прошел через ад и вернулся в рай. — Ничего не обещаю, папа. Но я обещаю, что тебе никогда больше не будет скучно.       Кефер обнимал его, глядя в окно на Золотой город, и понимал: эти шалости, этот смех, эта дерзость — это и есть высшая победа. Победа жизни над пустотой. И пока его сын ластится к нему после очередной проделки, Кефер знал, что он самый богатый правитель во всех мирах. У него было то, чего не купишь ни за какое золото — счастье его ребенка.