anathema

      Кристин бы очень хотела распоряжаться своими снами как набором блю-рей дисков. К её большому сожалению, таким умениям не учат ни на одних курсах по повышению квалификации. Снова полосатые стены, коридор, двери. Ещё хуже, чем ранее, — краски померкли, пиксели расслаивались. Помни обняла себя за плечи, судорожно вдохнула воздуха поглубже: абсолютно бесполезное действие, просто привычка, попытка ухватиться за что-то человеческое. Не приносящее ощутимого облегчения. Её резиновое тело в дурацком наряде никогда не подчинялось законам логики. Холод пробирал её. Пом с опаской оглянулась: двери комнат распахнуты настежь, из каждой доносился мертвецкий мороз. Беспросветная тьма, ни намёка на присутствие ребят. Она неуверенно встала на ноги, оттряхиваясь от пыли. Шутиха прошла вглубь коридора, ближе к своей комнате — открытой, невозможно тёмной. Холод обжигал, разливаясь по всему телу; ноги сводило судорогой. Странно, что Крис до сих пор не проснулась. Сумрак поглотил её. Бывшая лампа искрилась и поблёскивала, озаряя помещение светом на считанные секунды. Комната была перевёрнута вверх дном, зеркало в углу было разбито, вуаль над кроватью распласталась по полу: разорванная, словно пережёванная и выплюнутая. Детские кубики мерцали пиксельной рябью. По спине Помни пробежались мурашки. Шут подошла к зеркалу. Осколки валялись подле, хрустя под ногами: стопы замёрзли так сильно, что не ощущали под собой ничего. Она вгляделась в остатки отражения. Цифровое альтер-эго смотрело в ответ. На секунду на неё уставилась её давняя знакомая: впадины вместо глаз, звериный оскал, надтреснутый фарфор и расплавленная резина. Помни передёрнуло, из-за чего она потеряла равновесие и рухнула на стекла. Больно не было, хоть и открытые конечности ощутимо засаднило. — И почему ты не хочешь наведаться к кому-нибудь ещё во сне? — недоверчиво процедила шут, уловив на долю секунды изучающий взгляд своей искажённой копии в очередном проблеске вспышки света. — Такая мелкая, гордая, эмоциональная, — пробормотала фальшивка, сверля взглядом Помни, проводя вытянутым пальцем по обратной стороне отражения. Издевается. Шут чувствовала, как на место липкого страха подступали тошнота и злость. — Оставь меня в покое. Недостаточно поизмывалась? — Помни вцепилась в ворс ковра, ощущая, как желудок просился выйти наружу. Ей было мерзко. Ей было унизительно. Безобразное подобие её самой, которое имитирует, мимикрирует, неуклюже пародирует. Истязает. Ладонь загребла кубик неподалёку. — Я бы на твоём месте спохватилась за твоего дружка. Кто знает, может, ему осталось совсем немного, — заговорщически пробормотало отражение. — И ты будешь единственной, кто виноват в рассеивании. Ему выбираться совсем не хотелось, Кристин. А вы его совсем и не послушали. Может, его окоченевшее тело уже валяется на одной из тех заброшек, в которых ты так любишь шляться. Фальшивка мерзко хихикнула, наклонив побитую голову в сторону. Пом чувствовала, как закипает кровь. — Не смей даже говорить о нём. Не открывай свой поганый рот! — прирыкнула шут, уставившись в пустые глазницы своей копии. Та лишь расплывалась в жуткой улыбке, проверяя, жаля больные места. Провоцировала. Это было воплощение чувства вины Помни, ощущение страха Кристин. Боязнь прислушаться к голосам, что раздавались всё громче и громче в её голове. — Правда глаза колет, а, Пом-Пом? — финальный аккорд. Помни швырнула куб в остатки отражения. Ладони, облачённые в жёлтые перчатки, принялись швырять осколки в стороны. — Ты не имеешь права использовать его прозвище! — кричала Помни, уже и не зная, к кому и куда обращаясь. Бессилие рухнуло мёртвым грузом на её плечи, горечь, вставшая комом в горле, нашла свой выход в слезах. Она свернулась на полу, пытаясь ощутить центр массы в своём теле. Иначе она не выдержит. Иначе она провалится в эту бездну. Из-под кровати и шкафа раздавалось подозрительное крокотание. Не успела Помни вдоволь предаться рыданиям, как кошмар решил напомнить о своей сущности в полной мере. Она прислушалась к звукам вокруг. Приоткрывшаяся дверца покосившегося шкафа оголила рептилоидную лапу, в то время как чешуйчатый хвост удачно задел неподалёку стоявший от ножки кровати кубик. Помни напряглась всем телом, мёртвой хваткой вцепившись в ворс ковра. Она непроизвольно задержала дыхание — то ли от шока, то ли от страха. Злобные оскалы вместе с выпученными навыкат глазами уставились на неё, остроконечные зубы устрашающе стучали друг об друга. Обезображенные подобия Гаммигу настигли её в самый уязвимый момент, и она могла только предполагать, куда всё зайдёт дальше. Крик застрял где-то в горле; застывшие на глазах слёзы не смели скатываться по щекам. Ей было страшно, очень страшно. Утробный рык эхом отдавал в уши: они подступали всё ближе и ближе. Внезапно одно из существ бросилось на её ногу, успешно зажевав ту меж зубами. Шут кричала — то ли от боли, то ли от горького чувства предательства. Это была слишком жестокая шутка её подсознания. Её незажившая рана: тот, кому она всё-таки не смогла помочь. Точно так же, как и себе самой. Второй крокодил вгрызся в левую руку, оттягивая ту в сторону, грубо смыкая свои рептильи челюсти на мягкой и податливой резине. Она молилась, брыкалась, кричала — всё, только бы поскорее проснуться. Истязатели прекращать не собирались. Их становилось всё больше и больше. Помни была вся покрыта укусами и ранами. И с каких пор кошмары стали настолько реалистичными? Боль отдавала в каждый нерв, шут надрывала горло, а затем затихала, лишь тихо похныкивая. Горько. Жгуче. И всё прекратилось. Так же внезапно, как и началось. Она лежала на полу: распластанная, жалкая, униженная. Точно неудачливый солдатик, развалившийся на земле. Помни и есть неудачница. При всех своих достатках — она всё равно оставалась той, которую втаптывали в грязь. И порой она сама справлялась с этим лучше, чем кто-либо ещё. Ей бы очень хотелось ухватиться за какие-нибудь остатки веры в лучшее. Что солнце когда-нибудь взойдёт и она постарается встать на ноги снова. Что её кошмар наконец-то отпустит её. Должна же ночь когда-нибудь закончиться? Голоса в голове стали тише. Что-то увлекло её в объятия — немного колючие, холодные. Никогда Пом не было так тихо. Веки разомкнулись с большим усилием: темно. Пелена. На неё уставилась россыпь переливающихся глаз. Рассеявшийся. И она даже как будто понимала, кто именно. — Джекс, это ты? Существо моргнуло. Один за другим глаза замигали: он говорит с ней. С души свалился невидимый камень. — Я скучаю. Ты же знаешь? Мигание. Беспокойный рокот исходил откуда-то из недр обезображенного тела. Объятия сомкнулись крепче: Помни чувствовала, как по щекам покатились слёзы. — Оно всё-таки настигло тебя, да, Джекс? Ты не выбрался? Глаза не ответили ей. Надежда загорелась с новой силой, Помни почувствовала практически физическое облегчение. Он жив. Он спасся. У неё есть шанс. — Прошу, только дай мне знак. Я обязательно найду тебя. Я обязательно узнаю тебя. Внезапно шут шикнула. Помни почувствовала странное ощущение на локте: немного покалывающее, но не такое болезненное, как укусы Гаммигу. Она всмотрелась: слабый след от зубов, переливающийся мелкой рябью, не доставляющий никаких неудобств. Точно. Он в своём репертуаре. — Ну конечно. Ты-то точно дашь знать, когда окажешься рядом. Ты не ты без своих колкостей, да? — Она вгляделась в россыпь глаз: та ответила ей хитрым прищуром. Им не нужны слова — они и без них друг друга почувствуют. Помни наконец-то улыбнулась. Она уткнулась в колючий ворох пикселей: наконец-то веки сомкнулись не из-за удушающего страха, а от ощущения облегчения. И тьма поглотила её. В этот раз ей было совсем не больно.

***

На Кристин уставилась плюшевая игрушка: фиолетовый пушистый заяц, который прожигал её своими чёрными глазками на забытой детской полке в местном супермаркете. Очевидно, почему он так запал ей в душу и теперь делит с ней одно лежбище. Локоть подозрительно покалывало: сначала она смахивала на то, что неудачно отлежала руку, однако в памяти всплыл фрагмент сна: фантомная боль от укуса заколола с новым усилием. Напомнил ей о том, что она жива и должна жить дальше. Никогда прежде Кристин не было так спокойно на момент пробуждения после побега из цирка; по правде, ей казалось, что сейчас она совсем не одна. Обнадёживающий сон был словно глоток свежего воздуха; немой диалог с Джексом — как панацея. А пятницы она всё равно будет любить больше воскресений. Последние ощущаются как приговор перед расстрелом. Завтра нужно на работу. Понедельники беспощадны. День проходил в рутинных делах. Ближе к вечеру раздался дежурный звонок от мамы, и Крис, не медля ни секунды, поспешила ответить: любой пропущенный прибавлял седых волосинок на голове женщины. — Привет, мам. Как ты? Девушка звучала слегка уставшей — это не осталось без внимания. И всё-таки понятно, от кого Кристин досталась хроническая тревожность. — Доча, всё хорошо, сама как? Такой измученный голос, всё хорошо? Я заскочу на следующей неделе? Кристин прокашлялась подальше от динамика: день молчания быстро сказывается на её слабых голосовых связках. — Конечно, мам, я всегда тебя жду. Как всегда, в среду? Просто немного замоталась, вот одежду на стирку перебираю, завтра на работу. Крис раскладывала вещи по сторонам: рабочие пиджак и брюки, домашняя пижама — уже старенькая, потрёпанная. Ей не помешало бы прошвырнуться по магазинам. — Да, давай в среду, я заеду после шести. Не перетруждайся, одевайся тепло. И не забудь сдать анализы. Губы девушки тронула мягкая улыбка: мама такая мама. Беспокойства ей не отнимать. — Не переживай, мамуль. У меня всё хорошо. Обнимаю. Женщина осыпала дочь нежностями перед сбросом звонка, от чего у Крис потеплело на сердце. Её опора и поддержка. Где бы она сейчас была без мамы? Страшно задумываться. Девушка проследовала в ванную комнату: нужно загрузить форму в стирку к завтрашнему дню. Что могло пойти не так? У стиральной машинки был свой ответ. — Блядь, да как так?!? Стоило Крис загрузить вещи и запустить работу, как на холодный кафель хлынула ледяная вода. Она обматерила себя, местную сантехнику, свой дурацкий пиджак, горячо любимые воскресенья. Вот уж точно, везуха. Она перекрыла краник, собрала воду и отправилась в круглосуточную прачечную.