Когда дверь мальчишкой закрылась, Ворон так и стоял у камина, глядя в огонь.

Когда дверь мальчишкой закрылась, Ворон так и стоял у камина, глядя в огонь. Смотрел на бокал, который медленно пожирало пламя. Кэнналийцы всегда хорошо чувствуют букет и привкус яда он ощутил сразу. Нет, в Закат эта дрянь его не отправит, максимум заставит какое-то время проваляться в постели. И всё равно... Рокэ опустился в кресло. Он подозревал, что так случится. Он даже ждал этого, гадая, как Август Штанцлер изголится, чтобы прикончить его — Алву — и "Спасти Великую Талигойю". И вот... Ядом. Как глупо... И откуда ему было знать, что Алваро Алва выпаивал наследничка отравой, чтобы тот, не дай Создатель, не издох, если кто-то решится использовать против него подобную мерзость. Тело знало этот яд, разум помнил, насколько после него было плохо. Но начнет действовать он не сразу, тогда что это? Отчего так гадко? От горечи? Запить бы, избавиться от этого вкуса. Взгляд падает на кувшин. Вот мерзавец, две бутылки такого вина испортил... Ворон досадливо поморщился. Глупо, глупо, глупо... Другие меняют оруженосцев как перчатки. Другие не горюют, если... Других не травят. Против других не настраивают годами. Другие — не потомки Рамиро Предателя. Нужно что-то делать... Выпить что-нибудь, что облегчит страдания после. Отвлечься. Он всего лишь оруженосец. Ворон усмехнулся. А может всхлипнул. Сам не понял, но язык, на всякий случай, прикусил. Вино Рокэ вылил, не хватало ещё, чтобы кто-то испил этой отравленой дряни. Вылил и достал склянки, которые всегда хранил подальше от чужих глаз. Морисские настои... Что же из этого? Резкий травяной дух заставил желудок подкотить к горлу, выпитое пожелало поскорее покинуть тело. Какая мерзость. Утеревшись рукавом, он вернулся к столу. Часть яда уже вышла, возможно, будет не так плохо... Ворон всё же умудрился что-то намешать и выпить. Не противоядие, конечно, но, может, не придется несколько дней биться в горячке. А пока... А пока к Леворукому всё. Окделла, Оллара, даже Савиньяка, который уговорил его взять юнца! Рука сжалась вокруг оставшегося на столе и бокала. Хрусталь разбился на мелкие осколки, усыпав собой мраморный пол. Почему? Почему опять? Кто тот мерзавец, наславший этого проклятье? Создатель, останови это... Но Ворон не тот, кто будет молиться. Он стиснет зубы. Другого выхода нет. Яд выпит. И остаётся только ждать... Погано стало ещё днём, и это видели. Вечером стало совсем невмоготу. Замерев у зеркала, Ворон выругался. Глаза лихорадочно блестят, щеки красные... Каким бы чеканным ни был шаг, какой бы прямой — спина, но сейчас ему страшно хотелось сжаться в комок. Было холодно... Развести бы камин, но руки слушались очень неохотно. Сил хватило добрести до постели и, даже не снимая сапог, растянуться поверх одеяла. Комната плыла, расширялась и сжималась, голову будто сдавили тисками. Хуже всего — страх. Страх того, что это состояние будет вечным. Он оплетал сердце, селился в нем, а потом прорывался в разум и душу. Протянуть руку. Протянуть руку и дёрнуть за шнурок, послать за... За кем-нибудь. За Лионелем... За Дораком... За кем-нибудь, кто придет. Кто поможет. Но сил нет. Шнурок слишком далеко. В тысяче верст, в тысяче, а не в жалкой полупяди. Ветер... Пусть ветер унесет далеко. Но окно закрыто. Он — птица. Птица в клетке, в клетке, из которой нет выхода. Волна захлёстывает его, заставляя принять единственную безопасную позу. Сжаться в комок, словно дитя, сжаться, обхватив колени, и ждать. Соль на губах. Море? А может... Слёзы? Полно... Полно... Пусть это кончится. Создатель. Мне страшно. Лучше уж смерть, чем так, даже если это "так" продлится всего несколько часов... Сон накрыл вместе с очередной волной. А может, это был обморок, какая уже разница. Вырвать себя из сна оказалось сложно, организм боролся всю ночь и очень ослаб. Мокрый как мышь, он заставил себя сесть. Жизни больше ничего не угорожало. Нужно привести себя в порядок.