Часть 14

Слухи, которые неделю после Святочного бала полыхали по Хогвартсу с такой силой, что, казалось, сожгут всё на своём пути, постепенно угасли. Как любой пожар, оставив после себя горький дым и выжженную землю, они затихли, погребённые под новыми событиями. К весне о них напоминали лишь редкие перешёптывания за спиной — два-три человека, которые всё ещё не могли успокоиться, но их уже никто не слушал. Даже Пэнси Паркинсон, главная сплетница школы, потеряла интерес к этой истории, переключившись на более свежие скандалы. Аврора получила посылку от бабушки через неделю после бала. Коробка была тяжёлой, перевязанной шёлковой лентой, и пахла от неё корицей и ванилью. Внутри оказались шоколадные конфеты ручной работы, имбирное печенье, марципановые звёздочки и длинное письмо, исписанное изящным почерком Лидии. «Дорогая моя Аврора, — писала бабушка. — Я знаю всё, что происходит в той школе. У меня везде есть глаза и уши. Не обращай внимания на этих малолетних несносных детей, которые несут чушь о тебе и Уильяме. Люди, не имеющие собственных достижений, всегда будут пытаться унизить тех, кто лучше них. Запомни это. Что касается Уильяма — передай ему мою благодарность. Он поступил как настоящий джентльмен, и я рада, что у меня есть такие друзья. Ты сильная, Аврора. Я в тебя верю». Аврора перечитала письмо три раза, а потом спрятала в шкатулку вместе с другими бабушкиными посланиями. На душе стало теплее. Не от сладостей — от того, что кто-то верил в неё и не сомневался ни секунды.

***

Второе задание Турнира прошло в конце февраля. Аврора стояла на трибунах, закутавшись в тёплую мантию, и смотрела, как Гарри выныривает из ледяной воды озера, держа в одной руке Рона, а другой — маленькую девочку с серебристыми волосами. Это была сестра Флёр Делакур, которую чемпионка Шармбатона не смогла спасти сама. — Он справился! — закричала Гермиона, прыгая от восторга. — Он справился! Аврора улыбнулась, но в груди всё равно было тревожно. Турнир подходил к концу, и последнее задание обещало быть самым опасным. Уильям продолжал заниматься с Гарри. Они встречались два-три раза в неделю в пустующем классе на седьмом этаже, где профессор Гранд учил Поттера новым защитным заклинаниям. Аврора иногда присутствовала на этих тренировках, сидела в углу с книгой и рисовала, но чаще они с Гарри работали вдвоём. Уильям не мог отказать. Не из милосердия — он вообще не был склонен к излишней сентиментальности. Просто Аврора попросила, и он не смог сказать «нет». Как не мог отказать ей ни в чём уже давно. Слишком давно. Он запутался в своих чувствах окончательно и бесповоротно. Лидия Ноктюрн оказалась права — его действительно тянуло к этой девчонке. С каждым днём, с каждой встречей, с каждым её смехом, с каждой новой картиной, которую она показывала ему, он падал всё глубже. За год, прошедший с их первой прогулки по Лондону, он влюбился в неё так, что терял голову. Её улыбка с ямочками на щеках, её серьёзный взгляд, когда она рисовала, её тихий смех, когда она думала, что никто не слышит, её доверие, которое она дарила ему без остатка — всё это сводило его с ума. Но он унимал свои чувства. Загонял их в самую глубь, запирал на тысячу замков, убеждал себя, что это неправильно. Ей только четырнадцать. А ему двадцать два. Восемь лет — слишком большая разница. Когда она была ещё ребёнком, он уже заканчивал школу. Когда она училась летать на метле, он уже строил карьеру. Разные миры, разные жизни, разное время. И не только возраст. Он — полукровка. Его мать была магглорождённой, и хотя отец-чистокровный дал ему имя и состояние, в глазах истинной аристократии он всегда оставался наполовину чужим. А семья Ноктюрнов входила в священные двадцать восемь. Одна из самых древних, самых чистокровных семей Британии. Лидия захочет для внучки лучшего будущего — ровесника с безупречной родословной. Драко Малфой, который смотрит на Аврору с непривычным интересом в последнее время. Маркус Флинт, который, хоть и грубоват, но из хорошей семьи. Или кто-то из западных Ноттов, или из французских Розье. Уильяму нет места в жизни Авроры Ноктюрн. Он может быть только другом. Только старшим братом, который подставит плечо в трудную минуту. Только профессором, который поставит хорошую оценку за эссе. Но не более. Он повторял это себе каждый день, особенно когда оставался с ней наедине. И почти верил. Весна пролетела быстро, как один длинный день. Март сменился апрелем, апрель — маем, и вместе с последними цветами распустилась экзаменационная лихорадка. Аврора сдавала всё без особого напряжения — бабушка научила её относиться к испытаниям как к игре, где главное не результат, а то, как ты себя ведёшь. Но за эти месяцы что-то изменилось. Она сама не заметила, как отдалилась от Лорны. Ни ссоры, ни обиды — просто однажды поняла, что они перестали искать друг друга. Лорна была хорошей, правда. Добрая, весёлая, надёжная. Но у них оказалось слишком мало общего, и у Лорны появились более близкие друзья, чем Аврора. Они разошлись тихо, мирно, на хорошей волне — как два ручейка, которые текли рядом, но в итоге нашли свои русла. Со слизеринцами Аврора вообще перестала общаться ещё в марте. Не было скандалов, не было громких заявлений — она просто перестала сидеть с ними на переменках, перестала кивать в коридорах, перестала участвовать в их бесконечных обсуждениях, кто из чистокровных с кем встречается. Зато она сблизилась с Гарри и Гермионой. По-настоящему. Они понимали её, не задавали лишних вопросов, не лезли в душу, но всегда были рядом. Гермиона помогала с учебой, когда Аврора заваливалась по зельям. Гарри приносил ей свои рисунки — смешные, кривые, но искренние, — чтобы она их «исправила». Они вместе сидели в библиотеке, вместе обедали, вместе смеялись над близнецами Уизли, которые устроили очередную дурацкую выходку. — Ты изменилась, — сказал однажды Гарри, когда они сидели у озера. — Раньше ты была как… как тень. А теперь ты здесь. По-настоящему. — Может быть, — улыбнулась Аврора. — Может быть, я наконец-то нашла своё место. Экзамены закончились. В школе наступила та особенная тишина, которая бывает перед большими событиями — не спокойствие, а затаённое дыхание. Последнее задание Турнира должно было решить всё. Утром перед заданием Аврора проснулась с тяжёлым сердцем. Ей снился странный сон — тёмный коридор, стены из живой изгороди, чей-то крик, которого она не могла разобрать. Она отмахнулась от тревоги, надела самую удобную мантию и пошла на завтрак. Гарри за столом выглядел собранным, но бледным. Гермиона что-то шептала ему на ухо, Рон хлопал по плечу. Аврора подошла, когда они уже выходили из зала. — Гарри, — окликнула она. — Будь осторожен. — Буду, — он улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Ты придёшь смотреть? — Конечно. Мы с Гермионой и Роном займём лучшие места. — Тогда до встречи. Лабиринт возвышался посреди квиддичного поля, тёмная громада из двадцатифутовых изгородей, которая, казалось, дышала. Аврора стояла на трибуне между Гермионой и Роном, вцепившись в деревянные перила так, что костяшки побелели. Внизу, у входа в лабиринт, собрались чемпионы. Гарри — сосредоточенный, бледный, но решительный. Седрик Диггори — красивый и уверенный, ловящий взгляды девчонок с Пуффендуя. Виктор Крам — мрачный, с налитыми кровью глазами. Флёр Делакур — прекрасная, как всегда, с серебряными волосами, развевающимися на ветру. Сигнальная ракета взвилась в небо, и Гарри с Седриком первыми шагнули в лабиринт. Изгородь сомкнулась за их спинами, и они исчезли. — Они зашли вместе, — прошептала Гермиона. — Гарри говорил, что они договорились, — ответил Рон. — Чтобы ни у кого не было преимущества. Минуты тянулись как часы. Трибуны гудели, но Аврора не слышала ничего, кроме стука собственного сердца. Где-то в глубине лабиринта вспыхивали красные огни, раздавались приглушённые звуки заклинаний. — Флёр вышла! — крикнул кто-то. Аврора посмотрела вниз. Флёр Делакур, вся мокрая, с обгоревшими концами волос, выбежала из лабиринта, прижимая руку к груди. Её лицо было искажено болью и унижением. Целители тут же подбежали к ней, накидывая тёплые мантии. — Что с ней случилось? — испуганно спросила Гермиона. — Не знаю, — Рон покачал головой. — Но она не справилась. Прошло ещё полчаса. Из лабиринта вылетел Виктор Крам — его лицо было расцарапано, мантия разорвана, а в глазах застыла странная, почти звериная ярость. Он что-то крикнул судьям на своём языке, развернулся и ушёл, не оборачиваясь. — Теперь только Гарри и Седрик, — прошептала Аврора. Время остановилось. Солнце уже клонилось к закату, раскрашивая небо в багряные тона. Лабиринт молчал. Трибуны затихли. Даже близнецы Уизли, которые весь вечер развлекали публику, сидели тихо, не зная, куда деть руки. — Они должны были выйти, — сказал Рон. — Давно. — Может, они оба дошли до Кубка? — предположила Гермиона. — По правилам, если два чемпиона достигают цели одновременно… Она не договорила. В лабиринте что-то вспыхнуло — яркая зелёная вспышка, такая, что Аврора зажмурилась. А потом всё стихло. — Что это было? — выдохнула она. Никто не ответил. На поле выбежали люди — Дамблдор, МакГонагалл, Грюм, другие профессора. Аврора не сразу поняла, что происходит. Люди вокруг вскрикнули, кто-то зарыдал. Она увидела русые волосы, бледное лицо, пустые глаза, смотрящие в небо. — Это Седрик, — голос Гермионы сорвался. — О, Мерлин, это Седрик… Аврора не знала Седрика хорошо. Они учились на разных курсах, он был старше, популярнее, блистательнее. Он был героем Пуффендуя, тем, на кого равнялись, кем восхищались. Она обменялась с ним парой слов за всё время учёбы. Но сейчас, глядя на его безжизненное тело, на его лицо, которое ещё утром было живым и улыбающимся, она почувствовала, как слёзы текут по щекам. Гарри смотрел на Седрика. И в его глазах было столько боли, что Аврора не выдержала — закрыла лицо руками и заплакала. Рон схватил её за руку, Гермиона прижалась к ней с другой стороны. — Он не должен был умирать, — прошептала Аврора. — Ему было всего семнадцать. Гермиона обняла её крепче. Она тоже плакала. После того вечера в Хогвартсе стало тихо. Не той живой тишиной, которая бывает перед праздником, а мёртвой, давящей, как вода над утопленником. Гарри лежал в больничном крыле, и никто, кроме Рона и Гермионы, не мог к нему попасть. Аврора сидела в гостиной Пуффендуя, смотрела на жёлто-чёрные флаги, которые кто-то повесил на стены, и вспоминала, как Седрик улыбался на том самом балу, кружа в танце Чжоу Чанг. Как он сказал однажды: «У тебя талант. Не бросай рисовать». Она была тогда на первом курсе и он случайно заметил её с блокнотом в руках. Она достала блокнот и нарисовала его — улыбающегося, живого, каким запомнила. И когда последний штрих лёг на бумагу, ей показалось, что на мгновение стало чуть легче. Но только на мгновение.

***

Хогвартс-экспресс отходил от платформы, увозя домой тех, кто ещё не знал, как жить дальше. Аврора сидела у окна, прижимая к груди блокнот, в котором на последней странице был нарисован Седрик Диггори — улыбающийся, живой, каким она его запомнила. За окном проплывали зелёные холмы, мелькали деревушки, а она всё смотрела и смотрела, думая о том, как хрупка жизнь и как важно ценить тех, кто рядом. На платформе её встречала бабушка. Лидия стояла у колонны, элегантная, невозмутимая, но в глазах её читалось беспокойство, которое она не могла скрыть даже под слоем светской вежливости. Увидев внучку, она шагнула навстречу и крепко обняла. — Девочка моя, — тихо сказала она. — Я так рада, что ты дома. Аврора уткнулась носом в бабушкино плечо и вдруг почувствовала, как напряжение последних недель начинает отпускать. Здесь, в её объятиях, пахло любимыми духами, домом, безопасностью. — Я тоже рада, — прошептала она. Лето в особняке Ноктюрнов оказалось именно таким, каким Аврора его себе представляла. Тихим, тёплым, наполненным простыми радостями, которых ей так не хватало в школе. Каждое утро они с бабушкой пили чай в беседке. Беседка стояла в самом конце сада, под старой глицинией, которая в июле цвела так буйно, что лиловые гроздья свисали до самой земли, создавая живой шатёр. Внутри было прохладно даже в самые жаркие дни, а кружевная тень от листьев ложилась на стол причудливыми узорами. — У тебя сегодня радостное лицо, — заметила Лидия, разливая чай по тонким фарфоровым чашкам. — Просто я люблю это, — Аврора обхватила чашку руками и вдохнула аромат бергамота. — Сидеть здесь, с тобой, смотреть, как солнце встаёт. В школе такого не хватает. — В школе тебе не хватает многого, — Лидия усмехнулась, но в глазах её была грусть. — Я знаю, что там случилось. Не только на Турнире. До меня дошли слухи. Аврора опустила глаза. Она не хотела говорить об этом. Не хотела вспоминать те дни, когда её имя мешали с грязью, когда она бежала в пустые коридоры, чтобы выплакаться в одиночестве. — Это уже не важно, — тихо сказала она. — Всё прошло. — Не важно, что прошло. Важно, что ты выдержала, — Лидия накрыла её руку своей. — Ты сильнее, чем думаешь, Аврора. Помни это. Они пили чай молча, слушая, как поют птицы и жужжат шмели в кустах лаванды. Аврора смотрела на бабушку и думала о том, как много эта женщина для неё сделала. Как вытащила из тьмы, как дала дом, как научила быть собой. — Спасибо тебе, — вдруг сказала она. — За что? — За то, что ты есть. Лидия улыбнулась — той редкой, настоящей улыбкой, которая делала её моложе и мягче. — И ты есть. И это главное. Дни тянулись медленно и сладко. После чая они обычно уходили в рабочий кабинет Лидии — просторную комнату с огромными окнами, выходящими в сад, где на манекенах висели образцы тканей, а на столе лежали эскизы и выкройки. — Что будем делать сегодня? — спрашивала Аврора, усаживаясь за свой маленький столик с блокнотом и карандашами. — Думаю над осенней коллекцией, — Лидия перебирала образцы шёлка. — Нужно что-то элегантное, но не кричащее. Для девушек, которые хотят выглядеть взросло, но не потерять юность. — Может быть, приталенный жакет с расклешённой юбкой? — предложила Аврора, уже набрасывая силуэт. — Из твида. Серый, с серебряной нитью. — Показывай. Аврора подошла и положила рисунок перед бабушкой. Лидия долго рассматривала его, потом кивнула: — Ты права. И добавим сюда воротник-стойку и карманы с серебряными пуговицами. Ты будешь носить такое? — Обязательно, — улыбнулась Аврора. Так они работали каждый день — придумывали, рисовали, спорили, искали вдохновение в старых журналах и новых коллекциях. Аврора училась не просто рисовать красивые платья, а видеть в них историю, характер, настроение. Бабушка говорила, что одежда — это продолжение человека. И что хороший модельер должен уметь рассказывать истории нитками и тканью. Уильям приезжал часто. Почти каждый день, если позволяли дела. Иногда он оставался на обед, иногда только на чай, но его присутствие стало таким же привычным, как утренний ритуал с бабушкой. Однажды он привёз с собой Адама. Тот за это время вытянулся, возмужал, но в глазах всё ещё горел тот же озорной огонёк. — Аврора! — закричал он, выпрыгивая из кареты. — Показывай свои новые рисунки! Брат говорит, ты теперь почти профессиональный модельер! — Почти, — рассмеялась она, обнимая его. — А ты? Продал что-нибудь новое? — Три картины за последний месяц, — гордо сказал Адам. — Одну даже какая-то леди из Италии купила. Сказала, что повесит в гостиной. — Вот видишь, — улыбнулась Аврора. — А говорил, что художником не прокормиться. — Уилл говорил, не я, — Адам покосился на брата. — А я всегда знал, что пробьюсь. Уильям закатил глаза, но Аврора заметила, как он смотрит на брата — с гордостью и облегчением. Адам становился собой. Живым, настоящим, каким был до трагедии. Они провели тот день втроём — гуляли по саду, сидели в беседке, болтали до вечера. Аврора показывала свои эскизы, Адам — колдографии картин. Уильям молчал, слушал и улыбался. — Ты что, так и будешь просто сидеть? — спросила его Аврора, когда Адам убежал за новым альбомом. — А что я? Я не художник, — ответил он. — Мне больше нравится смотреть. — Смотреть на что? — На вас, — он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего у Авроры замерло сердце. — Вы так горите, когда говорите о своём. Это… красиво. Она отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Ты странный, Уильям Гранд, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Возможно, — согласился он. — Но ты уже привыкла.

***

В середине июля Лидия предложила то, от чего Аврора сначала хотела отказаться. — У нас фотосессия для осеннего каталога, — сказала бабушка за утренним чаем. — Я хочу, чтобы ты участвовала. — Я? — Аврора поперхнулась чаем. — Бабушка, мне только четырнадцать. — Я в курсе. Но я смотрю на тебя и вижу, что ты готова. У тебя есть вкус, есть чувство стиля, есть то самое — особое, — Лидия отставила чашку. — К тому же, это семейное дело. Почему я должна нанимать чужих моделей, когда у меня есть ты? — Но я не умею… позировать, — растерянно сказала Аврора. — Научишься. Это не сложнее, чем рисовать. Ты просто будешь собой. Аврора думала три дня. В конце концов согласилась — больше из любопытства, чем из желания. И не пожалела. Фотосессия проходила в саду. Светлое утро, мягкие тени от листвы, лёгкий ветер, который играл с волосами и краями одежды. Аврора надевала одно платье за другим — те самые, которые они с бабушкой придумывали долгими вечерами. Серый твидовый жакет, изумрудное шёлковое платье, длинный кардиган цвета лаванды, юбку-карандаш с асимметричным подолом. — Смотри в камеру, — говорил фотограф. — Нет, не так строго. Мягче. Улыбнись. Вот, хорошо. А теперь сделай вид, что ты смотришь куда-то вдаль. Аврора слушалась, и чем дольше длилась съёмка, тем больше она входила во вкус. Это оказалось похоже на игру — примерять на себя разные образы, быть то строгой леди, то мечтательной девушкой, то беззаботной девочкой, которая бежит по траве. — Ты прирождённая модель, — сказал фотограф, когда они закончили. — Я серьёзно. У вас, мисс Ноктюрн, редкий дар — камера вас любит. Аврора засмеялась и покраснела, но внутри было приятно. Журнал вышел в конце июля. Лидия прислала экземпляр в особняк, и Аврора, затаив дыхание, открыла его на странице с новой коллекцией. Она смотрела на себя — на девушку в сером жакете, с лёгкой улыбкой и ямочками на щеках, и не узнавала. Это была она, но какая-то другая — взрослая, уверенная, красивая. — Ну как? — спросила Лидия, стоя за спиной. — Я… мне нравится, — тихо сказала Аврора. — Странно, но нравится. — Это потому что ты наконец-то видишь себя такой, какая ты есть. Аврора перевернула страницу и снова замерла. На развороте была она — в изумрудном платье, с распущенными волосами, которые трепал ветер. Она смотрела куда-то вдаль, и на лице её было выражение, которое она не могла описать. Тоска? Мечта? Надежда? — Это лучший снимок, — сказала Лидия. — Я повешу его в кабинете. Надо заказать большой размер. — Бабушка! — возмутилась Аврора, но Лидия уже выходила из комнаты с журналом в руках. Уильям приехал через два дня после того, как журнал появился в продаже. Аврора в тот день уехала в Лондон с Адамом — они договорились посмотреть выставку молодых художников в маггловской галерее. Лидия осталась в особняке одна, разбирала выкройки и ждала курьера с образцами тканей. Уильям появился на пороге её кабинета без стука — так, как делал это всегда, когда они оставались вдвоём. В руках он держал тот самый журнал. Лидия подняла голову от бумаг и сразу поняла всё по его лицу. Он стоял в дверях, смотрел на раскрытую страницу, где была Аврора — в изумрудном платье, с ветром в волосах, и не мог отвести взгляд. В его глазах было что-то такое, от чего у Лидии сжалось сердце. Не просто восхищение. Не просто симпатия. Глубокая, сильная, почти болезненная нежность. Она отложила очки, откинулась в кресле и сложила руки на груди. — Так твои чувства не угасли? — спросила она спокойно, без осуждения, скорее констатируя факт. Уильям вздрогнул, словно его выдернули из глубокого сна. Он перевёл взгляд на Лидию, и его лицо на мгновение стало белым, потом покрылось лёгким румянцем. Он закрыл журнал, положил на край стола и прошёл к креслу напротив. — Не угасли, — тихо сказал он, опускаясь на стул. — И, наверное, не угаснут никогда. Лидия кивнула, будто ждала этого ответа. — Я знаю, что это неправильно, — продолжил Уильям, глядя куда-то в сторону, на окно, за которым шумел летний сад. — Я знаю, что она ещё ребёнок. Что между нами восемь лет. Что я полукровка, а она — Ноктюрн из священных двадцати восьми. Я знаю всё это. Я повторяю себе это каждый день, каждую ночь, каждую минуту, когда вижу её. Но я ничего не могу с собой сделать. Его голос звучал ровно, но Лидия слышала в нём ту самую дрожь, которая бывает, когда человек говорит правду, от которой ему больно. — Я не прошу ничего, — он поднял глаза на Лидию. — Я не сделаю ни шага, пока она не вырастет. Пока сама не решит. Я буду её профессором, её другом, её старшим братом — кем угодно. Я просто хочу быть рядом. Потому что без неё… — он запнулся, подбирая слова. — Без неё я не знаю, как жить. Это звучит глупо, да? Взрослый мужчина, а не может представить жизни без четырнадцатилетней девчонки. — Глупо, — согласилась Лидия, но в голосе её не было насмешки. — Но я понимаю. Уильям удивлённо посмотрел на неё. — Я знаю тебя с детства, Уильям, — сказала она. — Я знаю, какой ты человек. Я видела, как ты с ней, как она с тобой. И я видела, как ты смотрел на неё сегодня, на эту фотографию. Не нужно быть провидцем, чтобы понять. — Вы не злитесь? — осторожно спросил он. — Злюсь, — честно ответила Лидия. — Потому что это осложнит жизнь и тебе, и ей. Потому что ты прав — разница в возрасте, кровь, всё это. Потому что я не хочу, чтобы ей было больно. — Я никогда её не обижу, — твёрдо сказал Уильям. — Клянусь. — Я знаю, — Лидия помолчала, разглядывая его. — Поэтому я и не запрещаю тебе приближаться к ней. Поэтому я ничего не говорю. Пока. — Что значит «пока»? — насторожился он. — Это значит, что я буду наблюдать, — спокойно ответила Лидия. — Я буду смотреть, как вы оба растёте, как меняетесь. Я хочу, чтобы Аврора сама сделала свой выбор, когда придёт время. Без давления, без спешки. И если она выберет тебя… что ж, я не буду против. Если, конечно, ты докажешь, что достоин. Уильям смотрел на неё с надеждой и благодарностью, которые не мог скрыть. — Я докажу, — сказал он. — Чем угодно. Когда угодно. — Тогда не торопись, — Лидия взяла журнал со стола и открыла его на той самой странице. — У вас впереди много времени. Ей нужно окончить школу, понять, чего она хочет от жизни. А тебе — построить карьеру, чтобы дать ей всё, что она заслуживает. Если через несколько лет вы оба будете чувствовать то же самое… тогда и поговорим. Уильям кивнул. Он смотрел на фотографию, и на его лице появилась лёгкая, почти неслышная улыбка. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я знаю, как вам тяжело это говорить. И я ценю это. Больше, чем вы думаете. — Не благодари раньше времени, — усмехнулась Лидия. — Я ещё ничего не решила. Просто даю вам шанс. А дальше всё зависит от вас. Она отложила журнал и снова взялась за выкройки, давая понять, что разговор окончен. Уильям поднялся, но у двери задержался. — Мисс Ноктюрн, — окликнул он. — Она не должна знать. Не сейчас. — Я и не собиралась ей говорить, — ответила Лидия, не поднимая головы. — Это ты должен сделать, когда придёт время. Не раньше. Уильям кивнул и вышел. Лидия осталась одна в кабинете. Она сидела долго, глядя в окно, где в лучах полуденного солнца цвели розы и жужжали шмели. — Глупый мальчишка, — прошептала она. — Влюбился в мою внучку. Ну что с тобой делать? Она покачала головой, но губы её тронула лёгкая улыбка.

***

Аврора вернулась из Лондона к вечеру, уставшая, но счастливая. Выставка оказалась замечательной — молодые художники, которых Адам знал лично, показывали свои работы, и они проболтали до самого закрытия. — Ты бы видела их картины! — рассказывала она Лидии за ужином. — Одна была такой странной — всё размыто, но если долго смотреть, видишь, что это портрет. А ещё Адам познакомил меня с девушкой, которая рисует только углём, и у неё такие глубокие работы… — Рада, что тебе понравилось, — улыбнулась Лидия. — А что у тебя? — спросила Аврора, накладывая себе салат. — Ничего не случилось? — Ничего особенного, — Лидия налила себе чай. — Приезжал Уильям. Спрашивал, как ты, передавал привет. — Передавай и ты ему привет, — рассеянно сказала Аврора, поглощённая рассказом о выставке. Она не заметила, как бабушка посмотрела на неё — долгим, изучающим взглядом. Не заметила улыбки, которая мелькнула на губах Лидии. Не заметила ничего. А Лидия смотрела на внучку и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера эта девочка была серой мышкой, которую никто не замечал. А сегодня — красивая, уверенная, талантливая. И кто-то уже смотрит на неё так, как смотрят только на самое дорогое. — Бабушка, — позвала Аврора. — Ты меня слушаешь? — Слушаю, слушаю, — отозвалась Лидия. — Рассказывай дальше. Что там за девушка, которая рисует углём? Аврора снова заговорила, и её голос наполнил столовую, смешиваясь с запахом летних цветов и вечерней прохладой. Лидия слушала, кивала, задавала вопросы. И думала о том, что у её внучки всё впереди. И что, возможно, это хорошо — что кто-то будет рядом, кто-то, кто смотрит на неё так, как смотрел Уильям на ту фотографию.