Соль

— Ты же не забыл про мандзю? Первый вопрос, прилетевший в лоб, как только Сабито зашёл за порог их квартиры. Он с раздражением бросил бумажный пакет с завтраком на кухонную стойку, туда же погрузив стаканчики с американо. Именно сегодня, когда он не выспался, ворочаясь в кровати туда-сюда, ему было поручено сходить за завтраком. Потому что сегодня его очередь. Таков внутренний закон их совместной берлоги: за завтраком ходят по расписанию. — Купил ваши мандзю, — сказал лежащему на диване Санеми. — Забрал все, что имелись, так что целуй перстень. — Ага, бегу, — лениво бросил вокалист, продолжая нажимать кнопки на джойстике, не отрывая взгляд от экрана. Сабито, Санеми и Обанай жили в одной квартире уже больше года. Это было удобно, экономно и куда веселее, чем делить крохотную студию со своим одиночеством на пару. Семьи почти всех друзей жили или в других городах, или вдали от центра города, где протекала вся их жизнь: учебная, музыкальная, да, в общем-то, вся. Друзья знали друг друга уже очень давно и потому делить быт между собой оказалось проще, чем ожидалось. Не без казусов, конечно, учитывая взрывной характер Шинадзугавы, язык без костей Сабито и пышно цветущую личную жизнь Обаная. Томиока часто зависал с ними, но жил отдельно — причина лишь в преимуществе иметь свою собственную квартиру в центре города. Сабито снова вспомнил, что его лучший друг, предварительно распивая виски в одно лицо, загадочно исчез из бара и не отвечал со вчерашнего вечера. Иногда он ощущал себя матушкой-наседкой, то и дело ловя тревожные мысли относительно адекватности Томиоки. Но всё дело в том, что ему, к сожалению, доводилось видеть своего друга сломленным и разбитым. Тогда он боялся, что потеряет его. Упустит момент и Гию совершит глупость. Но, к счастью, этого не произошло. И теперь время от времени Сабито ощущал некую ответственность за этого придурка. Наверное, поэтому сегодня ночью его одолела бессонница. Узнал бы кто — поднял бы на смех. — Ты чего такой угрюмый? — Вышедший из своей спальни Игуро остановился у холодильника и заметил задумчивость Сабито. — Беспокоится за свою вторую половину, — крикнул Санеми, не отрываясь от экрана. Сабито отпил горячий американо, переводя взгляд за окно. Игуро и Санеми всегда находили повод подшутить над их с Томиокой тесной дружбой, тянущейся ещё с детства. Однако Сабито прекрасно помнил, что год назад эти двое были также обеспокоены состоянием их друга. Хоть и чуть меньше, чем Накимура. — Этот олень ушёл вчера, ничего не сказав, ещё и бухал в одно лицо. Нехорошо это, — Сабито отхлебнул горячий напиток, немного поморщившись. «И правда, как наседка, аж самому тошно», — пронеслось в голове. Игуро устало потянул плечо, переводя взгляд на Шинадзугаву, погружённого с головой в Мортал Комбат. — Не ссы. Он взрослый мальчик: наверняка встретил какую-нибудь девчонку и укатил с ней к себе. А сейчас отсыпается, — спокойно ответил Игуро. — Сто процентов! — крикнул Санеми, соглашаясь с другом. Сабито кивнул, внутренне немного отпуская волнение. Возможно, он и правда выглядел глупо со всеми этими тревогами относительно уже взрослого человека, способного принимать решения и действовать из своей ответственности. Тогда, год назад, когда умерла Цутако — Гию и сам был другим. После смерти сестры в нём и правда многое поменялось. И, к слову, не всё из этого в лучшую сторону. Но так, по мнению Сабито, он справлялся со своей жизнью. Кто он такой, чтобы утверждать, как правильно. Лишь бы в петлю не лез. Со стороны послышался раздражённый вопль Шинадзугавы. Он проиграл какому-то мелкому пацану по сети в Мортал Комбат и с яростью отбросил джойстик на край дивана. Взлохматив чёлку, он поднялся с дивана и лениво направился к кухонной стойке. — Фу, это чё, лосось? — Санеми сунул нос в бумажный пакет, рассматривая содержимое. Сабито раздражённо выдохнул. Сейчас они все огребут от него по нахальным щам. — Ты просил завтрак с лососем, — сквозь зубы процедил Сабито, сжимая бумажный стаканчик с кофе. — Не, я просил мисо-суп, а ты что притащил… — Так, блять, в следующий раз пишите в лайне свои хотелки! Там очередь, вокруг все галдят, я и так из-за ваших мандзю чуть кошелёк не проебал! Сабито чуть сорвался, с силой бросив в мусорное ведро стаканчик с недопитым кофе. Американо не помогло в борьбе с сонливостью и раздражительностью от недосыпа и идиотских привычек лучшего друга исчезать, словно опять утонул в депрессии. Санеми и Игуро переглянулись, пожав плечами. Никто не стал комментировать ответ Сабито, за что он внутри себя был им благодарен. Все всё понимали — наверное, это положительный побочный эффект долгой дружбы и нескольких лет игры музыки в одной группе. — Кошелёк-то в итоге цел? — шумно отпивая свой американо, спросил Санеми. — Цел. Сабито устало упал на диван, решая вытянуть ноги в полный рост и расслабиться. Достав телефон из кармана и взглянув на дисплей, он тихо ругнулся, понимая, что всё это время сам не проверял свой лайн и пропустил несколько сообщений от Гию. «Всё ок, я жив и дома», — отписался Томиока, тем самым подтвердив негласное восприятие Сабито как мамочки-наседки. — Надо что-то с этим делать, — Сабито потёр лоб, блокируя телефон и швырнув его на кофейный столик. Пока оба его друга накинулись на добытый им завтрак из кофейни, Сабито невольно вспомнил о случайно произошедшей встрече сегодняшнего утра. Шинобу Кочо. Он слышал это имя из рассказов Мицури и один раз точно от Томиоки. Он не подал вида, что заочно знаком с ней, не решаясь углубляться в долгие пересказы или, того хуже, напугать её. Она-то его, скорее всего, вообще не знала и не слышала о нём. Встреча была бы ничем не примечательна, если бы Сабито не заметил за собой одну занятную вещь. Он подумал, что она миленькая. Не слишком революционная мысль для половозрелого парня при встрече с красивой девушкой, однако… Он давно не думал так о ком-то, с тех пор, как расстался с Макомо. Отношения закончились три месяца назад, и все три месяца его буквально воротило от слов «знакомства», «отношения», «девушки». Он всерьёз задумывался о том, чтобы вовсе прекратить любые попытки строить эти самые отношения, может, по примеру Томиоки, перебиваясь лёгкими интрижками. Но спустя время Сабито понял, что и лёгкие интрижки его не интересуют, а если честнее: вызывают отторжение. Ничего против самого явления, просто для себя — нет, и нет. Потому что расставание было болезненным. Макомо его любила. Он тоже её любил. Но в один момент стало ясно: их пути во многом расходятся. В мировоззрении, видении будущего, способе проводить время. Даже потребность в тактильности и сексе были абсолютно разной степени проявления. В какой-то момент Сабито задался вопросом: почему они в принципе начали встречаться, если такие разные? Всё просто. Они были знакомы с самого детства. Стали друг другу родными, самыми близкими людьми, и в какой-то момент влюбились друг в друга. Но не каждая история любви, — начинающаяся достаточно красиво и мило, — заканчивается хэппи-эндом. Макомо уехала в Киото к своей бабушке. Там и поступила в колледж, а Сабито остался один. Без отношений и с полным непониманием, как быть дальше, ведь с Макомо была связана целая жизнь. Казалось, что он больше никогда не взглянет на кого-то с той же страстью и симпатией, как на неё. Никто из девушек, знакомых и не очень, не казался ему милым и подходящим. Но этим утром он словил мысль: совершенно чуждую и непривычную. Шинобу Кочо — миленькая. Сабито уронил голову на спинку дивана, устало прикрыв глаза. Захотелось как-то отблагодарить новую знакомую за добрый поступок. В конце концов, он почти ни с кем не общается помимо своих друзей из музыкальной группы, а это не всегда играло на пользу его психике. — Игуро, что бы ты выбрал: громко рыгать каждый час без возможности контролировать или чтобы тебя все люди видели голым, независимо от того, одет ты или нет? Сабито сжал переносицу, тяжело вздохнув. Да, ему не помешает общение с кем-то не из группы. Если Кочо часто посещает ту кофейню, то стоило бы прийти как-нибудь туда и, если они встретятся вновь, угостить кофе? Сабито кивнул сам себе. Так он и поступит.

***

Томиока с силой плеснул себе в лицо холодной водой, согнувшись над раковиной. Ванная комната послужила убежищем от ублюдка, сидящего на его кухне. Отец, — если этот человек вообще заслуживал такого звания, — не ушёл даже тогда, когда Томиока пригрозил ему полицией. Сил на дальнейшие препирательства не было. Выяснять причину его внезапного визита — тоже. Томиока устало прислонился лбом к холодному косяку ванной и тяжело выдохнул. — Лучше бы остался у Кочо. Разумеется, этого бы она ему не позволила. Шинобу чётко дала понять, что дальнейшие разговоры и взаимодействия невозможны. Хотя, он мог бы с этим поспорить. Возможно, она ещё вовсе не приняла для себя мысль, что то, чего она желала, но противилась, — сбылось. И когда принятие всё же настигнет её, Томиоке будет проще снова попытаться с ней заговорить. Он одёрнул себя. Ради чего ему это делать? Все его связи с девушками не длились больше недели — в лучшем случае. Отношения ему не интересны, зачем снова пытаться заполучить ту, с кем у него уже всё случилось? Томиока оставил эту мысль, поморщившись от возобновившейся с новой силой головной боли. Сейчас перед ним иная проблема — нежелательная, ненавистная и жутко назойливая. Гию собрался с мыслями, внутренне обещая себе не вестись на провокации этого куска дерьма, и вышел из ванной. Он остановился в дверном проёме кухни, устало и с отвращением снова рассматривая своего отца. — Выглядишь ужасно, — со злобой заметил Томиока, потянувшись за пластиковой бутылкой с водой. — Жизнь изрядно потрепала, — усмехнулся тот. Отца звали Даичи. Это было самое ненавистное для Гию имя, он вздрагивал и чувствовал яростный холод внутри, когда слышал его. Он совершенно не рассчитывал увидеть отца снова, — в конце концов, и тот не имел ярого желания общаться со своими детьми. Томиока вычеркнул его из своей жизни, если и вспоминая, то только в оскорбительном ключе. Теперь этот человек сидел на его кухне и, к тому же, на что-то ещё рассчитывал. Стало даже немного любопытно. Будет что пересказать Сабито. — Кто дал тебе ключи? — спросил Томиока, но уже заранее знал ответ. Сейчас будет больно. — Цутако. Стенки пластиковой бутылки жалобно щёлкнули под пальцами. Томиока от злости сжал её так сильно, что не заметил, как из горлышка прямо на пол вылилась часть воды. Он догадывался, по какой причине сестра могла так поступить: она всегда была слишком доброй. Терпимо относилась к тем, кто этого, очевидно, никогда не заслуживал. Она лелеяла мечту, в которой они могли общаться с отцом, не взирая на то, как паскудно он поступил и как предал. Цутако верила, что в мире не существует полностью плохих людей. И точно не верила в то, что их отец был простым безответственным и трусливым человеком. Она верила, что они хоть немного, но были ему нужны. Разумеется, она ошибалась. Но пока сестра была жива, Томиока не слишком пытался её переубедить. А когда она умерла — оставил в своей памяти её добрый, искренний образ человека, который во всём старался видеть хорошее. — Можешь оставить их здесь и убираться, — придя в себя от мыслей, бросил Томиока. — Я приехал не для того, чтобы вернуть ключи, — ответил Даичи. Томиока стиснул челюсть. — Очевидно. Тогда говори зачем. Даичи сгорбился, шаря по карманам собственной серой толстовки. Томиока позволил себе рассмотреть отца внимательнее: годы не слишком сильно отражались на его лице, у подонка прекрасная генетика, — он выглядел моложе своих лет. Очевидно, не болел и не голодал. Седина чуть больше тронула его чёрную шевелюру, а на лице появилось несколько глубоких морщин. Как бы внутренняя злая часть Томиоки не хотела, чтобы этот человек страдал и мучился, — по его внешнему виду можно было сказать, что жил он хорошо. Наверняка почти не вспоминал свою бывшую супругу, которую оставил умирать с двумя детьми, и почившую дочь. Даичи достал телефон из кармана, моментально показывая ему подсвеченный экран собственного смартфона. Увидев, что Томиока даже не смотрит, он устало положил телефон на кухонную стойку. — Я приехал, потому что много думал о том, что говорила мне Цутако. Томиока вновь подавил внутреннюю растущую ярость и желание просто вмазать ему, выгнав из дома. — Туго же ты соображаешь. — Сынок, — начал Даичи, но Томиока остановил его криком: — Назовёшь меня так ещё раз — вылетишь отсюда без разговоров! Даичи поджал губы и на какое-то время замолчал. Должно быть, увидел, что во взгляде Томиоки было нужное количество решимости, чтобы без зазрения совести вышвырнуть его за порог. Даже после того, как он упомянул Цутако. — Я хочу искупить вину. Хочу снова начать участвовать в твоей жизни. Гию, я постарел и многое понял. Томиока вздёрнул бровь, зло улыбнувшись на сказанное. Слышать такое от этого человека было нелепо и даже смешно. Он годами игнорировал существование своей семьи, никак не участвуя, не поддерживая и не помогая абсолютно ничем в моменты сильнейших кризисов. Ему было плевать. Всегда и во всём. Он ушёл, как только стало немного сложнее, как только у мамы появились первые симптомы болезни и врач, пожимая плечами, лишь предположил о диагнозе. Уже тогда он сбежал, как крыса. Что же изменилось? — И что же ты понял? Томиока не смотрел на него, отвернувшись в сторону окна. Отец продолжал сидеть на барном стуле около кухонной стойки и сверлил взглядом его спину. — Что мне нужна семья. Нужен ты, сын. Я так виноват перед тобой. Томиока обернулся, брезгливо посмотрев на мужчину, сидевшего на его кухне. С виду он говорил искренне, хотя, откуда Томиоке знать, как именно выглядит этот человек, когда говорит искренне? Это слово будто чуждо ему. Может ли он говорить правду? Возможно. Цутако бы точно поверила. Но даже если это правда: какая разница? Ему всё равно. Он не станет налаживать отношения с кем-то, кто когда-то предал его. — Я много думал и пришёл к выводу, что самое настоящее, что когда-то у меня было, — это вы. Я зря поступил так с Юки. Но я испугался, я так боялся не справиться с тем, что сваливалось на наши плечи. Я трус, признаю. Слишком слабый, не настолько сильный, какой была ваша мать. Но я исправился и хочу вновь участвовать в твоей жизни. Цутако хотела того же, вот, — Даичи вновь взял в дрожащую руку свой телефон, — вот… посмотри, что… что она писала мне. Он протянул к Гию телефон, желая, чтобы тот прочёл сообщения от уже покойной Цутако, но не успел удержать его в руках. Потому что Томиока со всей силы ударил его по руке, сжимающей телефон. Смартфон упал на кухонный пол экраном вниз. — Я же сказал тебе, — сипло заговорил Гию, едва сдерживая крик, — чтобы ты убирался отсюда. Он подскочил к нему, захватив в кулак ткань от толстовки, спихивая его со стула. Даичи, не ожидавший такого резкого выпада, не смог крепко устоять на ногах, отчего Томиока, воспользовавшись секундной слабостью, со всей силы толкнул мужчину в сторону выхода из кухни. Даичи почти влетел в косяк, но вовремя выставил руку вперёд. Томиока угрожающей тенью надвигался на него. — Постой, я… подожди… сынок, — Даичи выставил руку вперёд, защищаясь. Гию ненавидел драки и тех, кто пытался решить проблемы мордобоем. Вопреки стереотипам о рок-музыкантах, он не был из тех, кто любит «почесать кулаки». Однако у всего есть исключения, верно? Отец, которого он ненавидел всем сердцем, очевидно, входил в то малое число людей, с которыми хотелось решить проблемы не иначе как кулаками. — Пока я не разукрасил твоё уродливое лицо, убирайся отсюда и не возвращайся никогда! Томиока сделал шаг к нему навстречу, желая «ускорить» его уход, но остановился после того, как Даичи выкрикнул слова о Цутако. — Твоя сестра прислала мне письмо! Гию остановился, сжимая кулаки, дав себе возможность до конца понять сказанное. Сестра. Прислала. Письмо. — Что? Даичи опустил руки, выпрямившись и отряхивая одежду от невидимой пыли. Он полез в карман своих брюк, достав оттуда сложенный пополам конверт. — Цутако присылала мне письма. Время от времени я получал написанное от её руки. За месяц до того, как случилась авария, она написала мне о том, как хотела бы снова быть одной семьёй. Как она прощает меня за то, что ушёл тогда. Как она хотела бы, чтобы у тебя, Гию, был ещё родной человек, помимо неё. Томиока чувствовал, как сковало внутренности. Ком, болезненный, наполненный горечью и обидой, сжимал глотку, сбивая дыхание. Гию собрал все внутренние силы, чтобы не дать волю слезам, — как это часто случалось, когда воспоминания о сестре затмевали разум. Боль от потери была ещё так свежа, так мучительна. — Может быть, Цутако и простила тебя, а вот я — нет. Томиока сделал несколько шагов вперёд, не без удовольствия заметив, как сжалось трусливое тело его отца. Однако он прошёл мимо него, оставляя Даичи вжиматься в стену. Ему нужен был свежий воздух и спасительная сигарета. Он вышел за дверь своей квартиры, не слишком рассчитывая на то, что клятый Даичи решит сделать ему особенный отцовский подарок и исчезнет из его жизни навсегда. Гию вышел на свежий воздух, совсем позабыв и о головной боли, и тем более о том, как мечтал выспаться после эмоциональной ночи и тяжёлого похмелья. Купив в ближайшем магазине сигареты, он вышел в парк, где нашёл укромное место и закурил, почти не моргая уставившись в одну точку. — Ублюдок, — вырвалось вслух. Он не верил ему. Или не хотел верить. Слова о семье и желании вновь участвовать в жизни Гию его ничуть не тронули. Напротив, он испытал так много ненависти, что пальцы, сжимающие фильтр сигареты, до сих пор подрагивали. Вряд ли этот человек решил так просто наведаться к нему, испепелённый отцовскими чувствами, после перечитывания письма почившей дочери. Для такого нужно было изначально обладать хоть сколько-нибудь человечностью. Ему нужно было забыться. Отвлечься. Что угодно, лишь бы перевести дух от брезгливого чувства, которое захватило всё его тело с ног до головы. Он будто извалялся в грязи после разговора с отцом. Отец ушёл от них, когда Гию было всего семь лет. Тогда, будучи ребёнком, он не понимал всей сути этого поступка: ему было просто грустно и плохо. Он любил отца, и хоть тот больше отсутствовал, появляясь дома лишь поздними вечерами, Гию верил, что его отец — самый лучший. Наверное, это нормально думать так, когда тебе семь. Сейчас, когда Гию двадцать, он не мог понять и принять мысль, что того, кого ты любишь, можно вот так бросить. Оставить, когда тот, кого ты выбрал, страдает. Говорить об этом с кем-то пока не хотелось. Гию совершенно точно расскажет об этом Сабито, как единственному человеку, способному понять все тонкости произошедшего, но точно не сегодня. Сегодня ему нужно было побыть подальше от собственного дома, где поселился отвратительный гость. Вряд ли Даичи так просто уйдёт, хоть бей его, хоть не бей. Гию не глядя вытащил телефон, быстрым набором находя контакт Сабито. — «Привет. Завелись тараканы, хочу потравить. Пустите к вам переночевать на ночку?» Ответ от Сабито пришёл незамедлительно: — «Про тараканов, конечно, пиздёж, но переночевать можно. Заваливайся, только хавку на себя возьми!» Томиока и не сомневался, что Сабито его историю раскусит на раз-два. Однако его лучший друг наседать точно не будет — знает, придёт время, и Гию всё ему расскажет.

***

Шинобу старалась вести себя обычно, будто ничего между ней и самым раздражающим типом из университета не происходило. Излишнее игнорирование было бы глупым, а вот минимум разговоров и пересечений, как это было до всего, — запросто можно было провернуть. Откровенно говоря, Кочо было бы интересно вновь повторить этот опыт ни к чему не обязывающего секса с Томиокой, но это слишком сильно отличалось от её представлений о себе. Да и не хотелось, всё же, быть одной из. Хотелось быть особенной, единственной. Ванильная мечта романтичной девушки даже злила Шинобу, но она ничего не могла с этим поделать. Нужны ли сейчас ей отношения? Сложно сказать. Ей просто не хотелось быть девушкой на одну ночь, но с Томиокой по-другому и быть не могло. Шинобу очень хотелось всё рассказать Мицури. Кто, как не близкая подруга, может успокоить все тревоги, поддержать и, в случае необходимости, — вправить мозги. Но Мицури была слишком тесно связана с проклятой музыкальной группой. «В любом случае, — подумала Шинобу, — я расскажу ей. Ведь, скорее всего, именно от неё Томиока и узнал мой адрес». Она шла в глубокой задумчивости в сторону университета и почти не замечала ничего вокруг. Прошло уже несколько дней с той ночи, и с Томиокой они пересекались всего пару раз. Он был молчалив и отстранён. Но не от неё — в целом почти никак не участвовал ни в обсуждениях на лекциях и семинарах, а после завершения всех занятий просто уходил. Это обстоятельство сильно упрощало. Однако интуиция подсказывала: сегодня его поведение может стать прежним. И как себя вести с прежним Томиокой сейчас — Кочо не знала. Шинобу торопливо вошла в здание корпуса, поспешив подняться в нужную аудиторию. Внутри уже вовсю галдели студенты, заполнив большую часть аудитории. Кочо ненавидела приходить ко времени, предпочитая заранее занять место, однако всё в её рутине последних дней было не так. Она скользнула на середину рядов, где было комфортнее всего. Сумка с тяжёлыми учебниками с глухим стуком шлёпнулась о стол. Туда же Шинобу положила и свой телефон, дисплей которого загорелся белым свечением, привлекая внимание. «Как ты, сестрёнка?» — сообщение от Канаэ. Они не общались с сестрой около двух недель — дичайше огромный срок для двух близких и самых дорогих друг другу людей. Шинобу хотелось пригласить Канаэ в гости — развеяться от домашней суеты и просто… отвлечься. «Позвоню позже», — пообещала она себе. Когда немного успокоится. Когда перестанет прокручивать в голове то, что не должно было случиться, но случилось. И что, чёрт возьми, ей очень понравилось. Она убрала телефон подальше от глаз, вытаскивая из сумки нужный блокнот и тетрадь с заметками. Рядом с ней кто-то шумно плюхнулся на соседнее сиденье. Она резко обернулась, сразу опешив от понимания, кто на этой лекции будет её соседом. — Ты совсем с ума сошёл? — прошипела она, тут же оглядываясь, не заметил ли кто её реакции. На удивление, всем было плевать. Шинобу обычно замечала стремительно брошенные вслед Томиоке взгляды, когда он появлялся в аудитории, но, видимо, сейчас никто не засматривался. Хотя парочку брошенных украдкой взглядов со стороны некоторых студенток она всё же уловила. Плевать. Томиока положил на учебный стол свою сумку. — Доброе утро, Кочо, — ровно и почти буднично поздоровался Томиока. — Ты зачем сюда сел? — она старалась не смотреть в его сторону, делая вид, что ищет что-то в сумке. Она успела заметить, что под глазами Томиоки залегли тени, а сам он выглядел так, будто не спал не то что прошлую ночь — последние несколько суток. Он не был похож на того самоуверенного павлина, который флиртовал с ней всякий раз, когда замечал рядом. Неприятная мысль пронзила её быстрее, чем она успела не выдать своих размышлений сжатыми губами и хмурым видом: не спал, потому что наверняка снова ударился во все тяжкие. Не она первая — не она последняя. Не об этом ли Шинобу думала последние дни? Томиока, заметив её взгляд, привычно изогнул губы в лёгкой усмешке. — С головой всё в порядке. Насколько это вообще возможно, — он откинулся на спинку стула, слишком близко, почти касаясь её плеча своим. — Просто решил сменить обстановку. Всё на последних рядах отсиживаюсь, знаешь ли, устал. — И ты решил, что место рядом со мной — это хорошая идея? — Шинобу говорила тихо, чтобы никто не слышал, но в голосе клокотало раздражение. — Ты ненормальный. — Возможно, — легко согласился он. — Но у нас теперь есть кое-что общее, Кочо. Почему бы не посидеть рядом с приятной особой? Она почувствовала, как кровь прилила к щекам. Что значит «кое-что общее»? Он намекает на ту ночь? Прямо здесь, посреди лектория, где кто угодно может услышать? Шинобу опешила, совершенно забыв все слова, которые хотела ему сказать. Насмешливый взгляд синих глаз выводил из себя, но в то же время всё больше напоминал о случившемся между ними. «Это было так классно, что я бы повторила!» — пронеслось у неё в голове, отчего ей мгновенно стало стыдно. Ну и мысли. — Ты сегодня какая-то особенно злая, — заметил Томиока, не меняя позы. — Не выспалась? Я тоже. Жаль, что причина у нас не одна на двоих. Шинобу резко повернулась к нему всем корпусом. — Ещё одно слово — и ты пожалеешь. Томиока поднял руки в примирительном жесте, но улыбка с его лица не исчезла. Он отвернулся, устремил взгляд вперёд, и Шинобу наконец смогла выдохнуть. Лекция прошла напряжённо. Кочо не могла думать ни о чём другом, кроме человека, сидящего рядом с ней. Всю лекцию он с ней не говорил, никак не касался, но его присутствие само по себе её… будоражило. Она ощущала запах его парфюма, слышала, как он шуршал страницами своей тетради, что-то записывал и время от времени вздыхал и менял позу, пока слушал профессора. Кочо молилась, чтобы её не спросили, не задали вопрос по материалу, ожидая от всегда знающей студентки правильного ответа. Потому что она ни черта не понимала. Даже не слушала. Гию Томиока плохо влиял на учёбу — вот её вывод. — Повторим как-нибудь? — его вопрос врезался так внезапно, что она задержала дыхание. Он не смотрел на неё, продолжая записывать слова выведенной презентации на проектор. — Хочешь, подброшу тебя до дома после учёбы? Хочешь пойти на свидание? — Он продолжал сыпать вопросами. И продолжал не смотреть на неё. Ублюдок. — По-моему, утром того дня мы всё с тобой решили, — шёпотом сквозь зубы ответила Шинобу. — Ты могла передумать. Неужели тебе не понравилось? Кочо сжала ручку побелевшими пальцами. Понравилось, ещё как. Она вспоминала свой небольшой опыт таких отношений с бывшим парнем. Да, они были друг у друга первыми, но даже спустя год после первого секса и регулярных «практик» это и вполовину не было так классно, как какой-то быстрый спонтанный секс с Томиокой. Она оставила его без ответа. После лекции было ещё несколько занятий и дополнительный дискуссионный клуб, который продлился час. Это немного успокоило Шинобу, так как Томиока дискуссионные клубы не посещал, по окончании пар сразу уходя по своим делам. Значит, за сегодня они больше не пересекутся. Но как только она вышла за ворота кампуса, её ожидания не оправдались. Знакомая машина, стоящая неподалёку от автобусной станции, мигнула фарами. Из неё вышел Томиока. — Не настаиваю, но… Моё предложение подбросить тебя до дома в силе. — Зачем тебе это? — нахмурившись, спросила Кочо. Не он ли, имея репутацию ловеласа и не задерживаясь ни с одной девушкой дольше одной ночи, должен в первую очередь начать её избегать? Плевать. Сколько раз за сегодня она уже сказала это самой себе? — Просто хочу. И ты тоже — я знаю. Так давай не слишком париться за будущее и просто… сделаем, как хочется? В его словах сквозила усталость. Да и сам он будто немного отличался от самого себя. Шинобу, конечно, его не слишком хорошо знала: проще сказать, совсем не знала. Однако былая легкомысленность и расслабленность куда-то исчезли, уступая место какой-то задумчивости. Шинобу мысленно одёрнула себя — не это ли ей чуждо: пытаться разгадать загадочную личность местного красавчика. Она же не из дешёвого ромкома. — Последний раз, — бросила Шинобу, проходя мимо него. Открыв дверь пассажирского сиденья, она села в машину, сложив сумку на коленях. По виду Томиока и сам не ожидал, что Кочо согласится. Он усмехнулся и, пожав плечами, направился к своему водительскому месту. Машина мягко тронулась с места, и Шинобу пожалела об этом решении почти сразу. Слишком тесное пространство для того, чтобы находиться здесь вместе с Томиокой наедине. Его парфюм, который уже успел въесться ей в мозг. Подушка в её квартире до сих пор хранила его запах, отчего было решено отдать её в химчистку. Правда, пока она этого не сделала. Времени не было. Она не понимала, как можно одновременно ненавидеть чей-то запах и хотеть утонуть в нём. Она перевела взгляд на дорогу за окном. Размышления хаотичным потоком заставляли задуматься о разном: например, неужели Томиока всё это время ждал её в своей машине? Шинобу мигом одёрнула себя. Он не ждал. Он просто знал расписание. Приехал к нужному времени — вот и всё! За окном темнело. Улицы сменяли одна другую, фонари размазывались в жёлтые полосы. — Ты сегодня какая-то молчаливая, — нарушил тишину Томиока, — даже слов «заткнись» и «отвали» стало меньше. — Мне не о чем с тобой говорить, — отрезала Шинобу, но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. — А мне есть, — он усмехнулся, сжимая руль. — Например, о нашей совместной ночи. Шинобу сжала сумку на коленях. — Я, знаешь ли, повёл себя как кретин. Припёрся пьяным к твоему дому, перешёл все границы… — Это ты сейчас понял? — съязвила она. — Я и тогда понимал, — он хмыкнул. — Но знаешь что? Я не жалею. Шинобу вскинула бровь от такой наглости. Она и не сомневалась в том, что он не жалеет, но говорить об этом так самоуверенно? Точно павлин. — Ты не… — Не жалею, — повторил он спокойно. — Потому что то, что было потом, — это было чертовски потрясающе. Ты и сама это знаешь. Она отвернулась к окну, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Об этом хочешь поговорить? — она дьявольски улыбнулась своему отражению, раздумывая над следующими словами. — Может, это для тебя та ночь была потрясающей. А для меня? Пф. Может, и нет, откуда тебе знать? — Знаю, — его голос стал тише и глубже. — Знаю, ведь ты так страстно дышала. Так классно выгибалась. Так впивалась ногтями мне в спину, когда я… — Томиока, прекрати! — выпалила она, но голос был не таким уверенным, как хотелось. Он не прекратил. — Я вспоминал твоё тело. Как оно двигалось подо мной. Как ты стонала, когда я входил глубже. Думал об этом ночами. В душе. Когда не мог заснуть. Шинобу почувствовала, как жар разливается по телу. Она непроизвольно свела ноги, сжала бёдра, надеясь, что он не заметит. — Ты краснеешь, Кочо, — констатировал он с улыбкой. — Заткнись. — А знаешь, о чём я жалею? — продолжил он, будто не слышал. — Единственное моё сожаление — что у нас было не так много времени. Я бы хотел успеть ещё кое-что. — Я не хочу это слушать, — прошептала она. — Я хотел доставить тебе удовольствие языком, — сказал он почти буднично, словно обсуждал погоду. У Шинобу пересохли губы. Она провела языком по нижней губе, смачивая её, и даже не думая о том, что этот жест так заметен. Он свернул в какой-то переулок. Одна его рука опустилась с руля и легла ей на колено, отчего по коже тут же прошёлся уже такой знакомый табун мурашек. — Что ты делаешь? — спросила она, теряя ровное дыхание от нахлынувшего желания. — Паркуюсь. Машина остановилась. Томиока заглушил двигатель, и в салоне стало совсем тихо. Он повернулся к ней всем корпусом, нависая над ней, сокращая расстояние. Шинобу вжалась в сиденье, но не отстранилась, ощущая его прерывистое дыхание на себе. Она и сама не могла дышать ровно, то и дело сглатывая и пытаясь совладать с собой. — Жаль, что не было целой ночи, — сказал он ей в губы. — Чтобы я мог не отрываться от твоей сладкой щели. Чтобы показать тебе, что то, что между нами было, — это лишь часть того, что могло бы быть ещё. — Томиока… — попыталась остановить его Шинобу. Тело её предавало. Руки сами тянулись к нему, и вместо того, чтобы оттолкнуть, сказать «нет», поверить здравому смыслу, который буквально кричал, чтобы прекратить эту сладкую муку, не идти на поводу своих соблазнов, чтобы потом… Чтобы потом не страдать. Ведь в таких историях всегда страдает тот, кто влюбляется. Шинобу могла бы влюбиться в него. Могла и очень-очень этого не хотела. Томиока впился в её губы, заглушая этим действием все её мысли. Одна его рука скользнула ей в волосы, другая — на талию, притягивая ближе. Томиока сминал её губы, кусал мягкую кожу, вторгался языком, проводя им по её зубам и нёбу. Перемещался поцелуями на её подбородок, на челюсть, на шею — оставлял влажные дорожки, покусывая так, что она чувствовала, как кровь приливает к каждому следу. Будут следы, и придётся их маскировать. Плевать. В очередной раз, плевать. Пальцы тем временем возились с пуговицами её блузки — Шинобу почувствовала, как они поддавались его ловким пальцам. Ткань распахнулась, открывая ткань простого бюстгальтера, и Томиока выдохнул куда-то в яремную впадину. Она сдалась окончательно. Пальцы Шинобу скользнули к его ремню. Дёрнули пряжку — металл звякнул, и она потянула язычок, расстёгивая джинсы. Томиока на мгновение отстранился, тяжело дыша, и потянулся в бардачок. Пальцы нащупали квадратный пакетик. Зубы надорвали край. Он сделал это не глядя — не отрывая от неё взгляда, от которого между ног стало совсем влажно. — Подготовился, — выдохнула она, пытаясь звучать колко. Но на самом деле всё, чего ей сейчас хотелось, — это чтобы он скорее взял её в этой чёртовой машине. Желание сделало её смелой. Шинобу толкнула его в плечо, заставляя откинуться на спинку сиденья, а сама перебралась сверху, ловко стягивая брюки вместе с бельём — одним движением, скидывая их куда-то на пол. Теснота машины не мешала, а только добавляла остроты ощущений. Она нависла над ним. Волосы рассыпались по плечам, белая лента сбилась набок. Как она выглядела сейчас со стороны? Развратно и легкомысленно? Томиока смотрел на неё снизу — с жадностью и восхищением, — этого было достаточно, чтобы не потерять приобретённую уверенность. Его пальцы скользнули по её бёдрам, раздвинули их шире, приподнимая и помогая найти угол. Шинобу почувствовала, как головка его твёрдого члена упирается в её влажную промежность, скользит по ней, медленно дразнит. Шинобу медленно, очень медленно опустилась вниз, заполняя себя сантиметр за сантиметром, отчего Томиока зашипел сквозь зубы, впиваясь пальцами в её бёдра. Она чувствовала, как он снова растягивает её, — так приятно, так чертовски возбуждающе. Она замерла на секунду, привыкая к ощущению. — Двигайся, — хрипло выдохнул он. Она сделала, как он сказал. Плавно и раскачивая бёдрами, находя нужный ритм. Томиока лёг на сиденье, запрокинув голову, открывая шею. Кочо улыбнулась, хитро и развязно, — наклонилась и провела языком по его кадыку, чувствуя, как дрожит под ней его тело. Она ускорилась — влажный звук их тел заполнил салон. Машина покачивалась в такт её движениям. Томиока приподнял бёдра навстречу, входя особенно глубоко, и Шинобу впилась ногтями ему в грудь, оставляя красные полосы на бледной коже. — Боже, — простонала она, сама не узнавая свой голос. Она обязательно, стопроцентно об этом пожалеет. Плевать. — Как же классно ты стонешь, — его голос был низким. — Я вспоминал об этом. Она не ответила, но тело её реагировало на его слова вполне однозначно: она сжалась вокруг него — сильно, отчего Томиока выгнулся дугой, вцепившись в её талию. — Хочу трахать тебя каждый день, — выдохнул он куда-то ей в ключицу, ловя губами солёную от пота кожу. — Чтобы ты сидела на моём члене. Чтобы ты кончала из-за меня каждый день. Чтобы ты забыла обо всех, кроме меня. Шинобу хотела сказать что-то колкое. Что-то, что вернёт их на безопасную дистанцию. Вместо этого она только сильнее вжалась в него, ускоряясь до тех пор, пока мысли не рассыпались окончательно. Слова, сказанные в порыве страсти. Не нужно относиться к ним серьёзно. Но Шинобу было плевать. Её возбуждал его голос и грязный рот, из которого вылетали эти вызывающие слова. Она кончила с коротким, сдавленным всхлипом, впиваясь зубами ему в плечо, чтобы не закричать. Тело свело судорогой, мышцы пульсировали вокруг него, выжимая, сжимая, заставляя следовать за ней. Томиока уткнулся лицом в её шею, глухо зарычав, и Шинобу почувствовала, как он кончает следом. Шинобу уткнулась в изголовье сиденья, пытаясь совладать с дыханием. Томиока был занят тем же, утыкаясь в её шею. Внутри было пусто и хорошо. То редкое ощущение полного освобождения от ненужных рассуждений. Это пройдёт так же быстро, как появилось. Стоит только выпрямиться и встретиться с затуманенным взглядом синих глаз. И ей снова будет не плевать.