Часть 19

Следующие несколько дней прошли в странном подвешенном состоянии, когда реальность казалась одновременно слишком яркой и размытой, словно Люмин смотрела на мир через мокрое стекло. Скарамучча не исчезал, но присутствовал избирательно – писал ей раз в день, иногда два, встречался между парами на десять-пятнадцать минут, целовал её в пустых аудиториях или на лестничных клетках, где никто не мог их увидеть. Всё это напоминало игру в прятки, где правила менялись в зависимости от его настроения, а Люмин приходилось постоянно подстраиваться, угадывать, какой версии его личности она столкнётся сегодня. В среду он написал утром, предложив встретиться после пар. Люмин согласилась без раздумий, хотя знала, что должна учиться – экзамены приближались, а она отстала по нескольким предметам настолько, что преподаватели начали делать замечания. Но учёба казалась чем-то далёким и нереальным по сравнению с возможностью провести с ним время, услышать его голос, почувствовать его прикосновения. Они встретились у выхода из университета. Скарамучча ждал, прислонившись к стене здания, в наушниках, листая что-то на телефоне. Увидев Люмин, он кивнул, убрал телефон в карман и пошёл рядом, не беря её за руку, не обнимая – просто шёл рядом, соблюдая дистанцию, словно они были просто знакомыми, случайно идущими в одном направлении. – Куда идём? – спросила Люмин, когда молчание стало слишком тяжёлым. – К машине. Поедем куда-нибудь. – Куда именно? – Не знаю. Решу по дороге. Они сели в машину, и Скарамучча поехал без определённого маршрута, петляя по городским улицам. Музыка играла тихо – что-то инструментальное, без слов. Люмин смотрела в окно, наблюдая, как мелькают дома, деревья, люди на тротуарах. Хотела спросить, о чём он думает, что чувствует, почему пригласил её, но боялась разрушить хрупкое спокойствие момента. С ним всегда было так – приходилось взвешивать каждое слово, каждый вопрос, опасаясь, что неправильная фраза заставит его отстраниться, закрыться, исчезнуть. Скарамучча остановился у небольшого парка на окраине города. Они вышли и пошли по дорожке между голых деревьев. Осень сдавала позиции зиме – листья почти все облетели, ветки чернели на фоне серого неба, воздух был холодным и сырым, пахло приближающимся снегом. – Расскажи мне о чем-нибудь, – сказал Скарамучча внезапно, разрывая молчание. Люмин оглянулась на него. – О чём? – О чём угодно. Чего я о тебе не знаю. – Ты почти ничего не знаешь, – Люмин усмехнулась грустно. – Мы никогда не говорим о таких вещах. – Поэтому и спрашиваю сейчас. Люмин задумалась, перебирая в голове факты о себе, которые могли бы быть интересными. Большинство казались слишком обыденными, слишком скучными для того, чтобы делиться ими с человеком, который видел мир совсем иначе, чем она. – Я хотела быть писателем, когда была маленькой, – сказала она наконец, глядя на дорожку под ногами. – Писала рассказы в тетрадках, придумывала миры, персонажей. Мама говорила, что у меня талант, что нужно развивать. Но потом, в средней школе, кто-то нашёл одну из моих тетрадок и прочитал вслух на уроке. Все смеялись. Говорили, что это глупо, что я пишу, как ребёнок. Скарамучча шёл рядом, слушая молча, и на его лице было сложно прочитать какую-либо реакцию. – После этого я перестала писать. Просто не могла больше. Каждый раз, когда пыталась, слышала их смех. – Люмин обхватила себя руками, пытаясь согреться. – Наверное, это звучит глупо. Позволить чужому мнению разрушить то, что любишь. – Не глупо, – отозвался Скарамучча, и в его голосе прозвучало что-то неожиданное – не жалость, но понимание. – Люди часто разрушают в других то, что сами не могут создать. Зависть маскируется под насмешку. Ты была талантливой, а они – нет. Поэтому смеялись. Люмин посмотрела на него удивлённо. Это был, возможно, самый длинный и самый личный монолог, который она от него слышала. Обычно он отвечал короткими фразами, уклончивыми комментариями, не давал заглянуть внутрь того, что скрывалось за холодным фасадом. – Ты так думаешь? – Знаю. Потому что проходил через похожее. – Он остановился, достал сигарету, закурил. – В детстве я играл на пианино. Учился с пяти лет. Был хорош. Настолько хорош, что родители видели меня на больших сценах, в консерваториях. Но мой старший брат не играл. Вообще. У него не было ни слуха, ни таланта. Зато была зависть. Он портил мои ноты, ломал струны, делал всё, чтобы я выглядел некомпетентным перед учителем. Люмин остановилась тоже, глядя на него с новым интересом. Скарамучча никогда не упоминал семью, брата, детство. Это было как открыть запертую дверь в комнату, которая всегда была закрыта. – И что ты сделал? – Бросил. – Он затянулся, выдохнул дым в холодный воздух. – Решил, что не буду давать ему удовольствие видеть, как я стараюсь. Перестал играть. Родители были разочарованы, брат доволен. А я научился, что показывать людям, что тебе что-то важно – значит дать им оружие против тебя. Слова легли между ними, тяжёлые и откровенные. Люмин понимала теперь больше – почему он такой отстранённый, почему не показывает эмоций, почему построил вокруг себя стены из безразличия и цинизма. – Жалеешь? Что бросил музыку? Скарамучча пожал плечами, глядя куда-то вдаль. – Иногда. Но жалеть бесполезно. Прошлое не изменить. Они пошли дальше, и молчание теперь было другим – не тяжёлым, а наполненным новым пониманием. Люмин осознавала, что только что получила доступ к части его мира, которую он редко кому показывал. Это было хрупкое доверие, которое можно было легко разрушить неосторожным словом или вопросом. – Расскажи ещё что-нибудь, – попросила она тихо, не желая отпускать этот момент близости. – Что? – О тебе. О том, что тебе нравится. О чём ты думаешь, когда один. Скарамучча усмехнулся, но не язвительно, а почти мягко. – О многом. Слишком многом. – Он остановился у скамейки, сел, похлопал по месту рядом. Люмин села. – Думаю о том, что всё бессмысленно. Люди рождаются, живут, умирают. Большинство даже не оставляет следа. Исчезают, словно их не было. Это пугает или освобождает – зависит от настроения. – Это звучит очень мрачно. – Я мрачный человек. Разве ты не заметила? – Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула насмешка над собой. – Заметила. Просто думала, это маска. Что под ней кто-то другой. – Нет маски. Это и есть я. – Скарамучча затушил сигарету о край урны рядом со скамейкой. – Люмин, ты знаешь, что я мудак, который не верит в счастье, любовь и прочие сказки. Но ты почему-то всё равно здесь. Почему? Вопрос повис в воздухе между ними, требующий честного ответа. Люмин смотрела на переплетённые пальцы на коленях, пытаясь сформулировать мысли в слова. – Потому что с тобой я чувствую себя живой, – призналась она тихо. – Да, бывает больно. Да, бывает страшно. Но когда ты рядом, мир становится ярче. Острее. Я не знаю, как это объяснить правильно. Просто... ты заставляешь меня чувствовать. Всё сразу. И это лучше, чем пустота. Скарамучча молчал, глядя на неё с выражением, которое Люмин не могла прочитать. Потом наклонился и поцеловал её – медленно, глубоко, без спешки. Его рука легла на её щёку, большой палец гладил скулу нежными движениями. Когда они оторвались друг от друга, Скарамучча прижался лбом к её лбу, закрыв глаза. – Ты слишком хорошая для меня, – прошептал он. – Заслуживаешь кого-то лучше. Кого-то, кто не будет делать тебе больно. – Не хочу кого-то лучше. Хочу тебя. – Даже если я снова сделаю больно? – Даже тогда. Он открыл глаза, посмотрел на неё с чем-то похожим на удивление и печаль одновременно. – Ты упрямая. – Научилась у лучших. Скарамучча усмехнулся, и это была настоящая улыбка, без цинизма и насмешки. Редкость, которую Люмин хотела запечатлеть в памяти навсегда. Они просидели на скамейке ещё час, разговаривая о вещах, которые раньше никогда не обсуждали. Книги, которые читали. Фильмы, которые любили. Места, где хотели побывать. Мечты, которые казались недостижимыми. Скарамучча говорил больше, чем обычно, делясь крупицами себя, и Люмин жадно впитывала каждое слово, каждую деталь, строя в голове более полный портрет человека, в которого влюбилась. Когда стемнело, он отвёз её домой. У подъезда Люмин не хотела выходить, но время поджимало – родители ждали к ужину. – Спасибо, – сказала она, прежде чем открыть дверь. – За сегодня. За то, что рассказал. – Не за что. – Скарамучча посмотрел на неё. – Завтра увидимся? – Хочешь увидеться? – Да. Хочу. Два простых слова, но они грели лучше любого признания в любви. Люмин вышла из машины, помахала ему через окно и пошла к подъезду. Обернулась один раз – он всё ещё сидел, смотрел на неё. Она улыбнулась, и он кивнул в ответ. Потом уехал, и Люмин осталась стоять, глядя на красные огни машины, пока они не исчезли за поворотом. Дома она поужинала с родителями, ответила на дежурные вопросы о том, как прошёл день, и закрылась в комнате. Легла на кровать, уставившись в потолок, и перебирала в голове весь вечер – каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Это был хороший день. Может быть, один из лучших с тех пор, как они начали это странное, токсичное, но притягательное что-то между ними. Телефон завибрировал. Скарамучча прислал фотографию – ноты на пианино, пожелтевшие от времени. Скарамучча: «Нашёл в старых вещах. Не играл лет десять» Люмин улыбнулась. Люмин: «Может, стоит попробовать снова?» Скарамучча: «Может. Когда-нибудь» Люмин: «Я бы хотела услышать, как ты играешь» Скарамучча: «Однажды, может быть» Они переписывались ещё полчаса – о мелочах, о ерунде, о том, что будет завтра. Люмин засыпала с телефоном в руках, чувствуя что-то новое, хрупкое, но реальное. Может быть, это была надежда. Надежда, что он действительно меняется. Что между ними строится что-то настоящее, а не просто игра в кошки-мышки. Но на следующий день всё изменилось. Утром Скарамучча не написал. Люмин списала это на занятость – у него была важная пара, он упоминал вчера. Днём тоже тишина. После обеда Люмин не выдержала и написала сама: Люмин: «Привет. Как дела?» Сообщение было прочитано через десять минут. Но ответа не последовало. Час спустя она написала снова. Люмин: «Ты там?» Прочитано. Без ответа. Тревога начала подниматься, знакомая и удушающая. Люмин пыталась заниматься, но не могла сосредоточиться. Проверяла телефон каждые пять минут, надеясь увидеть хоть что-то. Но экран оставался тёмным, а статус сообщений – «прочитано». Вечером, когда родители легли спать, Люмин лежала в кровати и смотрела на телефон, борясь с желанием написать ещё раз. Часы показывали одиннадцать вечера. Целый день молчания после вчерашней близости. Словно всё, что было, испарилось за ночь. «Опять. Всё опять повторяется. Один хороший день, а потом исчезновение. Почему я позволяю ему делать это снова и снова?» В полночь пришло сообщение. Скарамучча: «Извини. Был занят» Всего три слова. Без объяснений, без деталей. Просто «был занят», и Люмин должна была принять это как данность. Она смотрела на сообщение долго, чувствуя, как внутри растёт что-то холодное и тяжёлое. Злость. Разочарование. Усталость. Всё вместе. Люмин: «Весь день?» Скарамучча: «Да» Люмин: «Настолько занят, что не мог ответить на сообщение?» Пауза. Потом: Скарамучча: «Не хотел отвечать между делом. Хотел нормально поговорить» Люмин: «И сейчас нормально?» Скарамучча: «Сейчас свободен» Люмин смотрела на его ответы и понимала – он не видит проблемы. Для него это нормально – исчезать на день, потом появляться с коротким «извини, был занят» и ожидать, что всё будет как прежде. Люмин: «Хорошо» Скарамучча: «Ты злишься» Люмин: «Нет» Скарамучча: «Лжёшь. Вижу по тому, как пишешь» Люмин хотела возразить, но поняла, что это бесполезно. Он всегда видел сквозь её попытки скрыть эмоции. Люмин: «Да, злюсь. Вчера ты был открытым, говорил со мной, делился. А сегодня снова закрылся. Словно вчера не было» Скарамучча: «Вчера было. Просто сегодня был тяжёлый день» Люмин: «Что случилось?» Пауза. Долгая. Люмин ждала, глядя на экран, надеясь, что он откроется снова, расскажет, что произошло. Скарамучча: «Не важно. Просто дела. Завтра увидимся» Люмин: «Обещаешь?» Скарамучча: «Обещаю» Короткий обмен сообщениями закончился на этом. Люмин положила телефон и закрыла глаза, чувствуя, как усталость накатывает волной. Эмоциональные качели изматывали больше, чем любые физические нагрузки. Один день близости, другой – отстранения. Один день надежды, другой – разочарования. «Сколько ещё я смогу так? Сколько раз смогу прощать, принимать, ждать?» Ответа не было. Она заснула поздно, и ей снился сон, где она бежала за кем-то по бесконечному коридору, но сколько бы ни бежала, расстояние не сокращалось. Фигура впереди всегда оставалась недосягаемой, ускользающей, растворяющейся в тумане каждый раз, когда Люмин думала, что почти догнала. Проснулась от будильника с тяжёлой головой и ощущением, что не спала вообще. И поняла, что это не просто сон. Это была её реальность.