Часть 20

Пятница началась обыкновенно – серое небо, моросящий дождь, холодный ветер, пробирающий до костей даже через толстую куртку. Люмин проснулась от будильника с тяжёлой головой и неприятным ощущением, словно всю ночь бежала от чего-то, хотя конкретных снов не помнила. Только смутное чувство тревоги, которое не отпускало даже после умывания холодной водой и крепкого кофе. В университете она старалась сосредоточиться на лекциях, но мысли постоянно уплывали к вчерашнему вечеру. Скарамучча написал поздно, около полуночи, просто короткое «спи хорошо», и Люмин заснула с телефоном в руке, перечитывая эти два слова, пытаясь найти в них больше смысла, чем было на самом деле. Утром он не писал, и это уже стало привычным – он редко писал по утрам, предпочитая молчание, которое Люмин научилась не принимать на свой счёт. Или пыталась научиться. На первой паре преподаватель вернул результаты теста, который они писали неделю назад. Люмин открыла свою работу и почувствовала, как внутри всё холодеет – четвёрка. Не тройка, но для неё, привыкшей к пятёркам, это было почти катастрофой. Преподаватель сделал пометку красной ручкой: «Невнимательность. Много ошибок, которых раньше не было. Подойдите после пары». Ху Тао, сидевшая рядом, заглянула в её работу и нахмурилась. – Четвёрка? У тебя? Серьёзно? Люмин быстро закрыла тетрадь, пряча её в рюкзак. – Просто не очень хорошо подготовилась. – Ты всегда хорошо готовишься, – Ху Тао посмотрела на неё внимательно, и в её взгляде было больше беспокойства, чем любопытства. – Что происходит? Ты в последнее время какая-то... отсутствующая. – Всё нормально. Просто устала. Ху Тао явно не поверила, но промолчала, вернувшись к своим конспектам. Люмин сидела, глядя в окно на серое небо, и чувствовала, как вина разъедает изнутри. Ху Тао была права – она действительно стала отсутствующей. Мысли постоянно крутились вокруг Скарамуччи, анализируя каждое его слово, каждое действие, каждый момент молчания. Учёба отошла на второй план, превратилась в фоновый шум, который нужно было терпеть между встречами с ним. После пары Люмин подошла к преподавателю, который посмотрел на неё с лёгким разочарованием. – Люмин, вы всегда были одной из лучших студенток. Что случилось? Личные проблемы? – Нет, просто... не выспалась перед тестом. Не повторится. Преподаватель вздохнул, явно не веря, но не стал настаивать. – Следующий тест через две недели. Постарайтесь подготовиться лучше. Было бы жаль, если бы ваши оценки продолжили падать. Люмин кивнула, пообещав исправиться, и вышла из аудитории с тяжёлым камнем в груди. «Падать». Значит, преподаватель уже заметил тенденцию. Значит, это не разовая оплошность, а паттерн, который становился очевидным для окружающих. В столовой она встретилась с Ху Тао, Ёимией и Син Цю. Позже подошли Кадзуха и Альбедо. Они сидели за их обычным столиком у окна, разговаривали о чём-то, смеялись. Люмин подошла, села, взяла поднос с едой, которую выбрала наугад, не глядя на то, что именно лежит на тарелке. Аппетита не было – в последнее время есть хотелось редко, словно тревога заняла всё пространство внутри, не оставив места для голода. – Люмин, ты в порядке? – спросила Ёимия, прерывая свой рассказ о каком-то новом сериале. – Выглядишь бледной. – Просто голова болит. Погода, наверное. – Может, домой пойдёшь? Отдохнёшь? – предложил Син Цю. Люмин покачала головой, ковыряя вилкой салат, который даже не пыталась есть. Домой не хотелось – там были родители с их вопросами, их заботой, которая казалась удушающей. Здесь, в университете, можно было хотя бы притвориться, что всё нормально, что она просто обычная студентка, живущая обычной жизнью. Разговор тёк вокруг неё, но Люмин не участвовала, просто кивала в нужных местах, вставляла короткие комментарии, когда от неё этого ожидали. Глаза сами искали его в толпе – привычка, от которой она не могла избавиться. Проверяла каждую тёмную голову, каждую фигуру в чёрной одежде, надеясь и одновременно боясь увидеть Скарамуччу. Он обещал написать сегодня, но пока молчал, и с каждым часом тревога росла, оседая тяжестью в желудке. – Люмин. Голос вырвал её из мыслей. Она подняла глаза и увидела Мону, стоящую рядом со столом. Высокая, красивая, с длинными тёмно-синими волосами, заплетёнными в хвосты, в дорогой одежде, которая кричала о деньгах и статусе. Мона улыбалась, но улыбка была холодной, не доходящей до глаз. – Привет, – Люмин не знала, что ещё сказать, напряжение мгновенно сковало плечи. – Могу присесть? – Мона уже садилась на свободное место рядом с Люмин, не дожидаясь ответа. Компания переглянулась, и в воздухе повисло неловкое молчание. Все знали, кто такая Мона. Все знали о её истории со Скарамуччей, хотя детали были туманными, больше слухами, чем фактами. Мона была из тех людей, о которых говорили шёпотом – красивая, богатая, амбициозная, с репутацией девушки, которая не прощает обид. – Я хотела с тобой поговорить, – сказала Мона, и её голос был слишком сладким, чтобы быть искренним. – Наедине, если можно. Ху Тао напряглась, выпрямившись на стуле. – О чём? Если есть что сказать, можешь сказать здесь. Мона посмотрела на Ху Тао с лёгким раздражением, потом вернула взгляд на Люмин. – Это личное. Между девочками. Думаю, Люмин захочет услышать это без свидетелей. Люмин чувствовала, как все смотрят на неё, ожидая решения. Инстинкт подсказывал отказаться, остаться здесь, в безопасности друзей. Но любопытство и что-то ещё – страх? предчувствие? – заставили кивнуть. – Хорошо. Поговорим. – Люмин, – Ху Тао схватила её за руку, – не надо. Она явно что-то задумала. – Всё будет нормально, – Люмин высвободила руку, встала. – Я быстро. Они вышли из столовой, и Мона повела её в пустую аудиторию на третьем этаже – ту, которую редко использовали, где можно было поговорить без риска, что кто-то услышит. Люмин вошла следом, и дверь закрылась за ними с глухим щелчком, отрезая от внешнего мира. Мона прошла к окну, встала спиной к стеклу, скрестив руки на груди. Несколько секунд она просто смотрела на Люмин, изучающе, словно оценивала противника перед боем. – Знаешь, – начала Мона, и голос потерял всю свою сладость, став холодным и острым, как лезвие, – я была на твоём месте. Ровно год назад. Люмин замерла, почувствовав, как внутри всё сжимается в предчувствии чего-то плохого. – О чём ты? – О Скарамучче. – Мона усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Люмин невольно отступила на шаг. – Ты же с ним, верно? Не отрицай, все видят. То, как ты смотришь на него. То, как он иногда смотрит на тебя. То, как вы оба исчезаете между парами. Люмин не знала, что ответить. Отрицать было бессмысленно – Мона явно уже всё поняла. Да и зачем отрицать? Разве это было секретом? Скарамучча сам говорил, что им плевать на сплетни. – И что с того? – Ничего. Просто хочу предупредить. – Мона достала телефон, пролистала что-то, потом повернула экран к Люмин. – Видишь это? На экране были сообщения – переписка между Моной и Скарамуччей, датированная прошлым годом. Люмин читала, чувствуя, как внутри холодеет с каждой строчкой. «Ты особенная. Не такая, как остальные» «С тобой интересно. Ты удивляешь меня» «Не знаю, что это, но хочу узнать» Слова были почти такими же, какие Скарамучча говорил Люмин. Почти дословно. Она читала и перечитывала, надеясь найти разницу, хоть что-то, что отличало бы их ситуацию от того, что было у Моны. Но не находила. – Узнаёшь? – спросила Мона, убирая телефон. – Держу пари, он говорил тебе то же самое. Может, другими словами, но суть та же. Что ты особенная. Что ты не такая, как все. Что с тобой по-другому. Люмин молчала, не в силах выдавить ни слова. Горло сжалось, дыхание стало поверхностным. – Он говорил мне это три месяца, – продолжала Мона, и её голос дрожал от едва сдерживаемой злости. – Три месяца я верила, что действительно особенная. Что он меняется ради меня. Что между нами что-то настоящее. А потом он просто исчез. Перестал писать, отвечать, смотреть на меня. Словно я стала невидимой. Когда я попыталась поговорить, он сказал, что мы «просто проводили время» и я «слишком много вкладываю». Слова ударяли одно за другим, методично разрушая хрупкое здание надежды, которое Люмин строила последние недели. Она хотела возразить, сказать, что с ней всё иначе, что Скарамучча не играет на этот раз, что между ними действительно есть что-то особенное. Но голос не слушался, застрял где-то в горле вместе с криком отчаяния. – Ты думаешь, что с тобой будет по-другому? – Мона подошла ближе, и в её глазах плясали злые огоньки. – Ты думаешь, ты особенная? Что ты та единственная, кто изменит Скарамуччу, заставит его чувствовать, любить? – Я не... – Люмин попыталась заговорить, но слова вязли на языке. – Я не думаю, что изменю его. Я просто... – Просто что? Просто любишь его? – Мона засмеялась, и смех был горьким, почти истеричным. – Именно это я говорила себе. «Я не пытаюсь его изменить, я просто люблю таким, какой он есть». Но знаешь, что? Это ложь. Мы все надеемся изменить их. Надеемся, что наша любовь будет достаточно сильной, чтобы растопить лёд, открыть то сердце, которое они прячут за цинизмом и холодом. Мона отвернулась к окну, и её плечи слегка опустились, словно весь гнев внезапно покинул её, оставив только усталость. – Но у него нет сердца. Не в том смысле, в котором ты надеешься. Скарамучча не способен любить. Он способен только брать. Внимание, время, эмоции. Он питается ими, а когда насыщается, выбрасывает источник и ищет новый. – Почему ты говоришь мне это? – спросила Люмин тихо, и голос дрожал, угрожая сорваться. – Что ты хочешь? Чтобы я ушла от него? Освободила место для тебя? Мона обернулась, и на её лице было что-то похожее на жалость. – Нет. Я давно поняла, что возвращаться к нему – значит признать своё поражение. Я просто не хочу, чтобы ещё одна девчонка прошла через то же, что и я. Не хочу, чтобы ты тратила месяцы жизни на человека, который не даст тебе ничего, кроме боли. Люмин смотрела на неё, пытаясь понять, искренна ли Мона, или это просто ещё одна игра, ещё одна манипуляция. Но в глазах той было что-то слишком реальное, слишком болезненное, чтобы быть ложью. – Я не могу просто уйти, – призналась Люмин, и слова вырвались сами, прежде чем она успела их остановить. – Даже если хочу. Даже если знаю, что это неправильно. – Потому что зависима. – Мона кивнула, словно ожидала именно этого ответа. – Он делает это специально. Даёт тебе достаточно внимания, чтобы ты зацепилась, а потом забирает, заставляя голодать. Потом снова даёт, и ты благодарна, счастлива, готова простить всё. Это называется эмоциональные качели. Классическая манипуляция. Люмин чувствовала, как внутри всё рушится, как фундамент, на котором она строила свои надежды, трескается и разваливается на куски. Она знала, что Скарамучча манипулирует. Знала с самого начала. Но слышать это от кого-то другого, видеть доказательства, понимать, что она не первая и не последняя – это было невыносимо. – Что мне делать? – спросила она, и голос сорвался на шёпот. Мона подошла, положила руку ей на плечо – жест неожиданно мягкий для человека, который только что методично уничтожал её иллюзии. – Уходи. Пока не слишком поздно. Пока ты не потеряла себя полностью. – Она сжала плечо крепче. – Я знаю, это звучит невозможно. Знаю, что ты скажешь «не могу». Но ты можешь. Просто должна захотеть спасти себя больше, чем хочешь быть с ним. Мона убрала руку, направилась к двери, но у порога остановилась, обернулась. – И ещё. Если решишь остаться – не говори ему, что любишь. Никогда. Это даст ему слишком много власти. Он использует это против тебя. Всегда использует. Дверь закрылась за Моной, оставив Люмин одну в пустой аудитории. Она стояла посреди комнаты, глядя в никуда, чувствуя, как слёзы медленно текут по щекам, хотя не помнила момента, когда начала плакать. Руки дрожали, дыхание было прерывистым, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно даже за стенами. «Ты не первая. И не последняя.» Слова Моны крутились в голове, не давая думать ни о чём другом. Люмин достала телефон, открыла переписку со Скарамуччей, пролистала наверх, к самым первым сообщениям. Читала его слова, пытаясь найти что-то уникальное, что-то, что отличало бы их отношения от того, что было у него с Моной. Но чем больше читала, тем отчётливее видела паттерн – те же фразы, та же структура, та же манипуляция. «Удиви меня.» «Ты не такая, как остальные.» «С тобой интересно.» Всё это он говорил. Всё это она слышала и верила. Но теперь эти слова казались пустыми, заученными, повторяемыми для каждой новой девушки, которая попадалась ему в руки. Люмин заблокировала телефон и прислонилась к стене, медленно сползая вниз, пока не села на холодный пол. Обняла колени, уткнулась в них лицом и позволила себе плакать – тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал, если кто-то вдруг пройдёт мимо аудитории. Время шло, но она не двигалась, просто сидела и плакала, чувствуя, как последние остатки наивной надежды вытекают вместе со слезами. Может, Мона была права. Может, нужно было уходить, пока не слишком поздно. Пока она ещё могла собрать себя по кусочкам и попытаться жить дальше. Но даже сейчас, даже после всего услышанного, даже с доказательствами его манипуляций перед глазами, Люмин знала – она не уйдёт. Не сможет. Потому что зависимость была сильнее логики, сильнее здравого смысла, сильнее инстинкта самосохранения. Телефон завибрировал в руке. Люмин подняла голову, посмотрела на экран размытыми от слёз глазами. Скарамучча: «Где ты? Хочу увидеться» Три простых предложения, и вся боль, вся злость, всё разочарование отступили на второй план, уступив место знакомому теплу, которое разливалось по груди каждый раз, когда он писал. Люмин смотрела на сообщение долго, борясь с собой. Должна была проигнорировать. Должна была написать что-то колкое, показать, что ей не всё равно, что она знает правду. Должна была хотя бы заставить его подождать, помучиться неопределённостью. Но не стала. Люмин: «В университете. Где встретимся?» И в этот момент поняла – Мона была права. Она уже потеряла себя. Вопрос был только в том, насколько глубоко успела упасть, и будет ли кто-то, кто поймает её на дне.