Часть 21

Скарамучча ответил через минуту. Скарамучча6 «Жду у выхода. Поедем ко мне» Люмин вытерла слёзы рукавом худи, посмотрела на себя в камеру телефона – глаза красные, опухшие, лицо бледное. Выглядела ужасно. Она умылась холодной водой из кулера в коридоре, попыталась привести себя в порядок, но отражение в тёмном экране телефона всё равно выдавало, что она плакала. «Всё равно. Пусть видит.» Она спустилась по лестнице, прошла через холл к выходу. Скарамучча стоял у стены, в наушниках, листал что-то на телефоне. Увидев её, убрал телефон в карман, и его взгляд задержался на её лице чуть дольше обычного. Нахмурился едва заметно. – Что случилось? – Ничего. – Ты плакала. Не вопрос – констатация факта. Люмин отвернулась, натягивая капюшон куртки. – Просто устала. Голова болит. Скарамучча не стал настаивать, хотя было видно, что он не поверил. Они пошли к его машине молча. Сели, и он завёл мотор, выехал с парковки. Музыка играла тихо – какой-то инди-рок без слов, только гитара и барабаны. Люмин смотрела в окно, наблюдая, как город проплывает мимо, и пыталась решить, говорить ли ему о разговоре с Моной. Часть её хотела выложить всё – показать, что она знает о его прошлом, о том, что он использует одни и те же слова, одни и те же приёмы. Заставить его объясняться, оправдываться. Но другая часть боялась его реакции. Боялась, что он подтвердит всё, что сказала Мона. Или хуже – что ему будет всё равно. – Ты слишком тихая, – сказал Скарамучча, когда они уже почти доехали до его дома. – Обычно ты хоть что-то говоришь. – Не знаю, о чём говорить. – Тогда скажи, что случилось. Правду. Люмин посмотрела на него. Его лицо было спокойным, без эмоций, но в голосе звучало что-то похожее на обеспокоенность. Или ей просто хотелось это слышать. – Мона говорила со мной, – сказала она наконец, решив, что молчание хуже любой правды. Скарамучча не изменился в лице, но пальцы на руле напряглись, костяшки побелели. – О чём? – О тебе. О том, что было между вами. – Люмин смотрела на его профиль, пытаясь поймать хоть какую-то реакцию. – Она показала мне ваши переписки. Сказала, что ты говорил ей то же самое, что говоришь мне. Молчание повисло тяжёлое и плотное. Скарамучча остановил машину у светофора, и красный свет заливал салон, делая всё вокруг похожим на кадр из триллера. – И ты ей поверила? – спросил он наконец, и голос был ровным, слишком ровным. – Она показала доказательства. Скриншоты сообщений. – Люмин сжала руки в кулаки на коленях. – Те же фразы. «Ты особенная». «С тобой по-другому». «Ты удивляешь меня». Слово в слово. Скарамучча смотрел на светофор, и в профиль невозможно было прочитать, что он чувствует. Потом свет сменился на зелёный, и он поехал дальше, не ответив ни слова. Люмин ждала, напряжение росло с каждой секундой молчания. Они доехали до его дома, припарковались. Скарамучча выключил двигатель, но не вышел из машины. Сидел, глядя прямо перед собой, руки на руле. – Да, – сказал он наконец, и голос был холодным, почти безжизненным. – Была Мона. Да, мы встречались. Нет, это было не серьёзно. Она хотела большего, я – нет. Она обиделась, когда я закончил это. Теперь она мстит, используя тебя. – Она не мстит, – возразила Люмин, хотя не была уверена, правда ли это. – Она предупреждает. Говорит, что ты используешь одни и те же методы с каждой. Скарамучча повернулся к ней, и в его глазах плясали холодные огоньки. – И что же ты ожидала услышать? Что каждая девушка уникальна, что с каждой я придумываю новые слова, новые способы общения? – Он усмехнулся, и в усмешке не было ничего доброго. – Люди повторяются, Люмин. У всех нас есть паттерны, привычки, слова, которые мы используем чаще других. Это не делает их ложью. – Но ты говорил ей то же, что говоришь мне! – Возможно. Потому что это правда. – Он наклонился ближе, и его взгляд пронзал насквозь. – Мона была интересной. На какое-то время. Ты интересная. Сейчас. Это не взаимоисключающие вещи. Или ты думала, что ты первая, с кем я когда-либо был? Слова резали, как осколки стекла. Люмин отвернулась к окну, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. – Она сказала, что ты не способен любить. Что просто берёшь внимание, время, эмоции. А когда насыщаешься – выбрасываешь и ищешь новый источник. – Может, так и есть. – Скарамучча откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. – Может, я действительно не способен любить в том смысле, в котором вы все хотите. Романтика, преданность, вечные клятвы – это не для меня. Я говорил тебе с самого начала. Никаких обязательств, никаких ярлыков. – Но ты вернулся, – Люмин посмотрела на него, и голос дрожал. – После того, как я узнала про спор. Ты мог просто уйти, забыть про меня. Но вернулся. Значит, я что-то значу. Он открыл глаза, посмотрел на неё долго, и что-то в его взгляде смягчилось, стало почти уязвимым. – Да. Значишь. Больше, чем хотелось бы. – Скарамучча потянулся, коснулся её щеки, большой палец провёл по скуле. – Но это не делает меня способным дать тебе то, что ты хочешь. Не делает меня хорошим для тебя. – Тогда почему ты не отпускаешь меня? – Слёзы потекли, горячие и горькие. – Если знаешь, что не можешь дать мне то, что нужно, зачем держишь? Скарамучча убрал руку, отвернулся. – Потому что не хочу отпускать. Потому что эгоист. Потому что мне нравится, как ты смотришь на меня. Как реагируешь на каждое моё слово, каждое прикосновение. – Он засмеялся горько. – Мона права. Я питаюсь этим. Твоим вниманием, твоими эмоциями. И не могу остановиться, даже зная, что делаю тебе больно. Честность была жестокой, беспощадной. Но Люмин предпочла её лжи. Хотя бы так она знала, с чем имеет дело. Хотя бы так могла принять осознанное решение – остаться или уйти. – А со мной? – спросила она тихо, почти шёпотом. – Правда ли то, что ты говоришь? Или просто повторяешь заученные фразы? Скарамучча повернулся к ней, взял её лицо обеими руками, заставив посмотреть на него. – Правда. Каждое слово. Ты интересная. Ты особенная. С тобой по-другому. – Он прижался лбом к её лбу. – Но это не значит, что я не говорил то же самое кому-то ещё. Это не значит, что я не скажу это кому-то в будущем. Я не могу обещать уникальность, эксклюзивность чувств. Могу только честность здесь и сейчас. Люмин закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание смешивается с её дыханием, как его руки держат её лицо бережно, почти нежно. – Не знаю, достаточно ли этого, – призналась она. – Знаю. – Он поцеловал её коротко, легко. – Но это всё, что я могу дать. Они вышли из машины и прошли в дом. Внутри было тепло и тихо, только часы на стене тикали мерно, отсчитывая секунды. Скарамучча скинул куртку, прошёл на кухню, вернулся с двумя стаканами воды, протянул один Люмин. – Пей. Выглядишь обезвоженной. Она выпила послушно, чувствуя, как холодная вода проходит по горлу, остужая внутренний жар. Скарамучча сел на диван, похлопал по месту рядом. Люмин села, оставляя между ними небольшое расстояние. – Мона сказала ещё кое-что, – продолжила Люмин, решив выложить всё сразу. – Что я не должна говорить тебе, что люблю. Что это даст тебе слишком много власти. Что ты используешь это против меня. Скарамучча усмехнулся, но без радости. – Умная девочка. Она права. – Значит, это правда? Ты используешь чувства людей против них? – Иногда. Когда нужно. – Он посмотрел на неё прямо, без попыток скрыть или приукрасить. – Власть в отношениях всегда у того, кто меньше вкладывается. Кто меньше чувствует. Если ты признаешься в любви, баланс сместится окончательно. Я буду знать, что могу делать что угодно, и ты останешься. – Как с Моной? – Как с Моной. Она призналась, я использовал это. Стал холоднее, отстранённее. Проверял, как далеко могу зайти. Она прощала, возвращалась, прощала снова. Пока не поняла, что это бесконечный цикл. Люмин чувствовала, как внутри всё сжимается от ужаса осознания. Он говорил это так спокойно, так буднично, словно обсуждал погоду, а не то, как методично разрушал чью-то психику. – Ты чудовище, – прошептала она. – Знаю. – Скарамучча не стал отрицать. – Говорил тебе с самого начала. Но ты всё равно здесь. Они сидели в тишине несколько минут. Люмин думала о словах Моны, о том, что нужно уходить, пока не слишком поздно. Но даже сейчас, даже после всех признаний, всех предупреждений, она не могла заставить себя встать и уйти. Зависимость была сильнее страха, сильнее здравого смысла. – Что теперь? – спросила она наконец. – Что ты хочешь? – Хочу знать правду. Всю. – Люмин повернулась к нему. – Я что-то значу для тебя? Правда ли? Или просто очередная игрушка, с которой интересно поиграть, пока не наскучит? Скарамучча долго молчал, глядя куда-то вдаль. Потом вздохнул тяжело, провёл рукой по волосам. – Ты значишь. Больше, чем должна. Больше, чем было с другими. – Он посмотрел на неё, и в глазах было что-то, что Люмин не могла назвать, но что заставило сердце сжаться. – Мона была интересной. Тарталья – друг и соперник в споре. Ты... ты стала больше. Не знаю, когда это случилось. Может, когда ты не сдалась после того, как узнала про спор. Может, когда пришла в курилку, чтобы доказать, что не правильная девочка. Может, когда продолжала ждать, даже после трёх недель молчания. Он наклонился ближе, взял её руку в свою. – Ты проникла под кожу. Застряла в голове. Я думаю о тебе, когда не должен. Вспоминаю твоё лицо, когда один. Хочу видеть тебя, слышать, прикасаться. Это не любовь в классическом понимании. Но это что-то. Что-то, чего раньше не было. Слова были честными, сырыми, без прикрас. Люмин смотрела на него, чувствуя, как внутри борются надежда и страх. Хотелось верить. Хотелось думать, что на этот раз всё будет по-другому. Что она действительно особенная, не в том смысле, в котором были другие, а по-настоящему. – Но ты всё равно сделаешь мне больно, – сказала она, не как вопрос, а как факт. – Да. Наверное. – Он не стал лгать. – Потому что не умею иначе. Потому что привык брать, а не давать. Потому что даже когда хочу быть лучше, что-то внутри тянет обратно в старые паттерны. – Почему ты такой? – Вопрос вырвался прежде, чем она успела остановить его. – Кто сделал тебя таким? Скарамучча отпустил её руку, откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. – Много кто. Родители, которые любили условно – только когда я был идеальным, успешным, удобным. Брат, который завидовал и разрушал всё, что мне нравилось. Первая девушка, которая сказала, что любит, а потом ушла к моему лучшему другу. – Он открыл глаза, посмотрел в потолок. – Каждый раз, когда я открывался, показывал слабость, чувства – меня наказывали за это. Использовали против меня. Я научился не показывать. Не чувствовать. Брать первым, прежде чем заберут у меня. Люмин слушала, и что-то внутри неё переворачивалось. Это объясняло многое – его холодность, его манипуляции, его неспособность доверять. Он был не монстром от природы. Его сделали таким. Жизнь, люди, предательства. – Мне жаль, – сказала она тихо. – Не надо. – Он посмотрел на неё. – Жалость – это то, чего я не хочу. Особенно от тебя. – Тогда что ты хочешь? Скарамучча помолчал, словно обдумывая ответ. – Хочу, чтобы ты осталась. Зная всё. Зная, что я использовал те же слова с другими. Зная, что я сделаю больно. Зная, что не могу обещать счастья. – Он взял её руку снова, переплёл пальцы с её пальцами. – Хочу, чтобы ты выбрала меня, несмотря ни на что. Даже зная правду. Это был самый честный момент между ними. Без игр, без манипуляций, без красивых слов. Только правда, голая и беспощадная. Скарамучча не просил её спасти его, изменить его, исцелить его раны. Он просил принять его таким, какой он есть – сломанным, циничным, неспособным любить по-нормальному. Люмин смотрела на их переплетённые пальцы, на его руку, держащую её руку. Думала о Моне, о её предупреждении. О Тарталье, который предлагал что-то нормальное, здоровое, правильное. О Ху Тао, которая беспокоилась и просила быть осторожной. Все говорили, что она должна уйти. Все видели опасность. Все пытались спасти. Но никто не понимал, что она не хотела спасения. Хотела его. Даже зная, что это путь к катастрофе. – Я останусь, – сказала она наконец, и голос был тихим, но твёрдым. Скарамучча посмотрел на неё долго, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на облегчение и печаль одновременно. – Ты сделаешь себе больно, оставаясь со мной. – Знаю. – Я не спасу тебя. Не стану лучше ради тебя. – Знаю. – Тогда почему? Люмин улыбнулась грустно. – Потому что с тобой я чувствую себя живой. Даже когда больно. Даже когда страшно. Пустота хуже боли. Он притянул её к себе, обнял крепко, зарывшись лицом в её волосы. Они сидели так долго, не говоря ни слова, просто держась друг за друга в тишине его дома, где не было ничего личного, никаких фотографий, никаких следов жизни. Только они двое и правда между ними. Люмин понимала – сделала выбор. Осознанный, информированный выбор остаться с человеком, который причинит ей боль. Который не обещает счастья. Который использует те же слова, те же приёмы с каждой девушкой, которая попадается ему в руки. Но это был её выбор. И она приняла все последствия, которые за ним последуют, даже если это означало потерять себя полностью. Потому что уже потеряла. Вопрос был только в том, останется ли что-то, что можно будет собрать потом, когда всё закончится. А закончится обязательно. Так всегда заканчивается. Но пока он держал её, пока его сердце билось рядом с её сердцем, пока его дыхание смешивалось с её дыханием – она могла притвориться, что всё будет иначе. Что она особенная. Что с ней по-другому. Что любовь побеждает. Даже зная, что это ложь. Самая сладкая и самая опасная ложь из всех.