Часть 22

Следующие несколько дней прошли в странной подвешенности, когда реальность казалась одновременно слишком яркой и размытой, словно Люмин смотрела на мир через запотевшее стекло. После разговора в доме Скарамуччи что-то между ними изменилось – не стало лучше, но стало честнее, и эта честность была одновременно пугающей и освобождающей. Они больше не притворялись. Не строили иллюзий. Просто были вместе, зная, что это токсично, зная, что закончится плохо, но неспособные остановиться. Скарамучча писал каждый день – иногда утром, иногда поздно вечером, иногда посреди ночи, когда Люмин уже почти засыпала. Сообщения были короткими, без романтики, без обещаний: «Как дела?», «Что делаешь?», «Хочу увидеться». Люмин отвечала быстро, слишком быстро, не давая себе времени подумать, стоит ли казаться такой доступной. Встречались между парами, в его машине или в пустых аудиториях, целовались молча, почти отчаянно, словно каждый поцелуй мог быть последним. Оценки продолжали падать. Люмин получила ещё одну четвёрку, потом тройку за эссе, которое сдала с опозданием на неделю. Преподаватель посмотрел на неё с разочарованием, которое было хуже любого гнева, и сказал, что если так продолжится, ей грозят проблемы на сессии. Люмин кивнула, пообещала исправиться, но знала, что не исправится. Не могла заставить себя сосредоточиться на учёбе, когда все мысли крутились вокруг него – где он, что делает, напишет ли сегодня, захочет ли увидеться. Ху Тао замечала. Конечно, замечала – она была слишком внимательной, чтобы пропустить изменения в подруге. Несколько раз пыталась поговорить, но Люмин уклонялась, придумывала отговорки, меняла тему. В среду, после очередной пары, которую Люмин едва высидела, не понимая ни слова из объяснений преподавателя, Ху Тао перехватила её у выхода из аудитории. – Нам нужно поговорить, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Сейчас не лучшее время, у меня... – У тебя ничего нет, кроме очередной встречи с ним, – перебила Ху Тао, и в её голосе звучала не злость, а усталое беспокойство. – Люмин, посмотри на себя. Ты пропустила уже три пары на этой неделе. Не сдала два задания. Выглядишь так, словно не спала месяц. Что с тобой происходит? Люмин хотела соврать, придумать что-то убедительное, но слова застряли в горле, не желая превращаться в ложь. Она молчала, глядя в пол, и это молчание было красноречивее любых оправданий. – Это из-за него, правда? – продолжала Ху Тао тише, шагнув ближе. – Из-за Скарамуччи. Ты проводишь с ним всё время, а на остальное не остаётся сил. – Я не провожу с ним всё время, – возразила Люмин слабо. – Мы просто... видимся иногда. – Иногда? – Ху Тао усмехнулась горько. – Люмин, ты проверяешь телефон каждые пять минут. Вскакиваешь, когда он пишет. Убегаешь с пар, когда он зовёт. Это не «иногда». Это одержимость. Слово повисло между ними, тяжёлое и болезненное. Люмин хотела возразить, но понимала, что Ху Тао права. Это была одержимость – нездоровая, разрушительная, всепоглощающая. Скарамучча стал центром её вселенной, вокруг которого вращалось всё остальное, теряя значимость и смысл. – Знаю, – призналась Люмин тихо, и голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Знаю, что это неправильно. Что разрушаю себя. Но не могу остановиться, Ху Тао. Пыталась, честно пыталась, но не получается. Ху Тао обняла её крепко, и в этих объятиях было столько тепла и поддержки, что Люмин не выдержала – заплакала, уткнувшись лицом в плечо подруги, выплёскивая всё накопившееся отчаяние. – Прости, – всхлипывала она. – Прости, что заставляю тебя беспокоиться. Не хотела. Просто... не знаю, как иначе. – Не извиняйся, – Ху Тао гладила её по спине успокаивающе. – Просто обещай мне – если станет совсем невыносимо, если почувствуешь, что тонешь окончательно, ты скажешь. Не будешь молчать и страдать одна. Договорились? Люмин кивнула, вытирая слёзы рукавом. Они постояли так ещё несколько минут, потом Ху Тао отстранилась, посмотрела подруге в глаза. – И ещё. Может, стоит поговорить с кем-то профессиональным? Психологом? Это не стыдно. Многим помогает разобраться в себе, понять, почему мы делаем то, что делаем. – Родители уже водили меня к психологу, – напомнила Люмин. – Не помогло. – Может, потому что ты не говорила правды? Сложно помочь, когда не знаешь всей картины. – Ху Тао сжала её руки в своих. – Подумай об этом, хорошо? Обещаешь? Люмин обещала, хотя не была уверена, что сможет выполнить обещание. Идея рассказать незнакомому человеку о своей зависимости от Скарамуччи, о том, как она сознательно остаётся с ним, зная, что он причинит боль, казалась невыносимой. Слишком стыдно признавать вслух то, что едва могла признать себе. Вечером Скарамучча написал как обычно, около десяти, когда Люмин уже лежала в кровати с учебником, который пыталась читать последние полчаса, не продвинувшись дальше второго абзаца. Скарамучча: «Хочу, чтобы ты осталась у меня на ночь» Люмин замерла, перечитывая сообщение несколько раз. Остаться на ночь означало соврать родителям, придумать историю, создать алиби. Означало перешагнуть ещё одну границу, которую раньше считала непреодолимой. Означало углубиться ещё дальше в эту токсичную связь, из которой с каждым днём становилось всё труднее выбраться. Люмин: «Не могу. Родители не разрешат» Скарамучча: «Соври. Скажи, что ночуешь у подруги» Люмин: «Не знаю... Никогда не лгала им о таких вещах» Скарамучча: «Или не хочешь остаться со мной?» Вопрос был манипулятивным, и Люмин это понимала. Он специально ставил её перед выбором – доказать свою привязанность, нарушив правила, или отказаться и показать, что она недостаточно хочет быть с ним. Классическая манипуляция, о которой предупреждала Мона. Но, несмотря на понимание, защититься от неё было невозможно. Люмин: «Хочу. Просто боюсь, что родители узнают» Скарамучча: «Не узнают, если будешь осторожна. Придумай убедительную историю» Люмин лежала, глядя в потолок и обдумывая варианты. Могла позвонить Ху Тао, попросить прикрыть. Но после сегодняшнего разговора после того, как Ху Тао практически умоляла её быть осторожнее, втягивать подругу в ложь казалось предательством. Но желание быть с ним было сильнее моральных сомнений. Люмин взяла телефон, позвонила Ху Тао. Та ответила после третьего гудка, голос сонный и обеспокоенный. – Люмин? Что случилось? Уже почти одиннадцать. – Извини, что так поздно. Мне нужна помощь. – Люмин сжала телефон крепче, чувствуя, как вина разъедает изнутри. – Скажешь родителям, что я у тебя ночую, если вдруг позвонят? Тишина на том конце провода была красноречивее любых слов. – Это из-за него? – спросила Ху Тао наконец, и в голосе звучало разочарование. – Да. – Люмин, мы буквально сегодня говорили об этом. Буквально несколько часов назад. И ты уже снова... – Знаю, – перебила Люмин, и голос сорвался. – Знаю, что это ужасно. Что я использую тебя. Что предаю твоё доверие. Но, пожалуйста. Прикрой меня. Обещаю, больше не попрошу. Ху Тао вздохнула так тяжело, что Люмин услышала это даже через телефон. – Ладно. Прикрою. Но ты мне должна. Серьёзно должна. И когда всё это закончится – а оно закончится, Люмин, обязательно закончится – не говори, что я не предупреждала. – Спасибо. Правда, спасибо. Они попрощались, и Люмин положила телефон на кровать, чувствуя себя последней дрянью. Использовать лучшую подругу, которая искренне беспокоилась и пыталась помочь, ради возможности провести ночь с парнем, который открыто признавался, что не способен любить и обязательно причинит боль, было подло. Но отступать было поздно – решение уже принято, мосты сожжены. Она спустилась в гостиную, где родители смотрели какое-то ток-шоу. Мама подняла глаза, удивлённо. – Ты ещё не спишь? Уже поздно. – Мам, пап, – Люмин постаралась сделать голос максимально непринуждённым, – можно я переночую у Ху Тао? Мы делаем групповой проект, завтра утром нужно сдавать, а у нас ещё куча работы. Папа нахмурился, посмотрел на часы. – Сейчас? В одиннадцать вечера? – Ну да, мы созванивались, и поняли, что не успеваем доделать всё по отдельности. Решили, что эффективнее будет вместе до утра посидеть. – Ложь лилась удивительно легко, слова складывались сами собой. – Можно? Пожалуйста? Мама переглянулась с папой, и Люмин видела сомнение на их лицах. Она никогда раньше не просилась ночевать вне дома, всегда была послушной, предсказуемой дочерью. Это внезапное отклонение от паттерна настораживало. – А родители Ху Тао не будут против? – спросила мама. – Нет, она уже спросила. Они не против. Ещё одна ложь, легко выскользнувшая из уст, словно Люмин всю жизнь занималась обманом. Отец смотрел на неё долго, изучающе, и на мгновение Люмин показалось, что он видит насквозь, понимает, что дочь врёт. Но потом он кивнул неохотно. – Ладно. Но завтра утром жду тебя дома. И позвони, когда доберёшься до Ху Тао. – Конечно. Спасибо! Люмин поднялась в комнату, собрала небольшую сумку с вещами – сменная одежда, зубная щётка, телефон и зарядка. Руки дрожали, сердце колотилось так громко, что казалось, родители услышат его даже через закрытую дверь. Это была первая серьёзная ложь, первый настоящий обман, и осознание этого давило на плечи невыносимым грузом. Она спустилась, быстро попрощалась с родителями и вышла из квартиры. На улице было холодно, ноябрьская ночь встретила резким ветром и моросящим дождём. Люмин написала Скарамучче: Люмин: «Выхожу. Встретимся где обычно?» Скарамучча: «Да. Жду» Она дошла до угла улицы, где обычно останавливалась его машина. Скарамучча уже был там, двигатель работал, внутри горел мягкий свет. Люмин открыла дверь и села, стряхивая капли дождя с куртки. – Замёрзла? – спросил он, и в голосе прозвучала неожиданная забота. – Немного. Он включил обогрев на полную мощность, и тёплый воздух обдал её лицо. Они поехали, и по дороге Люмин позвонила родителям, как и обещала. – Привет, мам. Я у Ху Тао. Всё нормально. – Хорошо. Не ложитесь слишком поздно. И утром позвони, когда будешь выходить. – Обязательно. Спокойной ночи. Разговор закончился, и Люмин положила телефон в сумку, чувствуя, как вина сжимает горло. Мама поверила. Доверяла дочери настолько, что даже не подумала проверить. А Люмин использовала это доверие, чтобы провести ночь с парнем, о котором родители ничего не знали. Дом Скарамуччи встретил их тишиной и теплом. Он помог ей снять куртку, повесил на вешалку рядом со своей. Прошёл в гостиную, плюхнулся на диван, взял пульт от телевизора. – Голодная? Я могу что-нибудь заказать. – Немного. Скарамучча открыл приложение доставки на телефоне, пролистал варианты. – Суши? Пицца? Что предпочитаешь? – Суши, наверное. Он заказал большой сет, выбрав всё наугад, не спрашивая её предпочтений. Люмин не возражала – в последнее время ей было всё равно, что есть. Еда превратилась в необходимость, которую нужно было выполнять, чтобы тело продолжало функционировать, но без удовольствия, без аппетита. Они сидели на диване в ожидании доставки, и Скарамучча включил какой-то фильм – старый триллер, который Люмин не знала. На экране разворачивалась история про убийцу, который методично уничтожал своих жертв, и камера задерживалась на деталях насилия дольше, чем было комфортно смотреть. Люмин отворачивалась в особенно жестоких сценах, а Скарамучча смотрел спокойно, почти отстранённо, словно наблюдал за документальным фильмом о природе. – Тебе не страшно? – спросила Люмин, когда очередная сцена стала слишком графичной. – Нет. Это всего лишь кино. Ненастоящее. – Но выглядит настолько реалистично. – В этом и смысл. Хороший хоррор заставляет поверить, что это может случиться на самом деле. Но я знаю, что это всего лишь актёры, грим, спецэффекты. – Он посмотрел на неё. – Тебе некомфортно? Могу выключить. – Нет, продолжай. Просто не привыкла к такому. Доставка приехала через двадцать минут. Скарамучча встретил курьера у двери, вернулся с большим пакетом, из которого доносился аромат имбиря и васаби. Они ели прямо на диване, расположив коробки с суши на журнальном столике. Фильм продолжал идти на фоне, но Люмин уже не следила за сюжетом – просто механически брала роллы палочками, макала в соевый соус, жевала, не особо чувствуя вкус. – Тебе нравится? – спросил Скарамучча между кусками. – Да, вкусно. – Ты съела всего три. Это не похоже на «вкусно». Люмин положила палочки, посмотрела на него виноватым взглядом. – Извини. Просто не очень голодная, наверное. – Или нервничаешь? – Он наклонился ближе, изучая её лицо. – Это из-за того, что солгала родителям? – Может быть. Никогда раньше так не делала. Чувствую себя ужасно. Скарамучча откинулся на спинку дивана, взял её руку в свою, переплетая пальцы. – Родители лгут детям постоянно. О Санта-Клаусе, о зубной фее, о том, что мир справедлив и добро побеждает зло. Считай, что ты просто вернула долг вселенной. – Это не одно и то же, – возразила Люмин слабо. – Они лгали, чтобы защитить детскую невинность. Я лгу, чтобы провести ночь с парнем, о котором они ничего не знают. – Тогда расскажи им. – В его голосе не было сарказма, только спокойное любопытство. – Представь меня. Пригласи на ужин. Пусть познакомятся с человеком, с которым ты проводишь время. Люмин представила эту сцену – Скарамучча за столом с её родителями, отвечающий на их вопросы о планах на будущее, о намерениях, о том, серьёзны ли у него чувства к их дочери. Представила, как папа смотрит на него с подозрением, как мама пытается быть вежливой, но явно обеспокоена. Представила, как Скарамучча говорит им правду – что не может обещать серьёзных отношений, что не уверен в своих чувствах, что, вероятно, сделает их дочери больно. – Нет. Они не поймут. Скажут, что это нездорово, что мне нужно прекратить видеться с тобой. – И будут правы. – Скарамучча сказал это так спокойно, словно обсуждал погоду. – Это действительно нездорово. Но ты всё равно здесь. Они доели молча, и Скарамучча убрал остатки еды на кухню. Вернулся, сел рядом и обнял её, притягивая к себе. Люмин прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах его одеколона, чувствуя тепло его тела. Фильм закончился, начались титры, но никто не выключал телевизор – просто сидели в полумраке гостиной, освещённой только мерцанием экрана. – Спасибо, что пришла, – прошептал Скарамучча ей в волосы. – Знаю, что было нелегко соврать родителям. – Я сделала это ради тебя. – Знаю. И это пугает меня. Люмин подняла голову, посмотрела на него удивлённо. – Почему? – Потому что ты готова жертвовать слишком многим. Отношения с родителями, учёбу, друзей. Всё ради того, чтобы быть рядом со мной. – Его пальцы гладили её руку медленно, задумчиво. – Когда-нибудь ты оглянешься и поймёшь, что потеряла себя полностью. И будешь винить меня. – Не буду. – Будешь. Все винят в итоге. Они замолчали, и повисшая тишина была наполнена невысказанными мыслями, страхами, сомнениями. Люмин знала, что он прав – она жертвовала слишком многим, теряя себя по кусочкам. Но остановиться было уже невозможно. Слишком глубоко зашла, слишком сильно зацепилась. – Пойдём спать, – сказал Скарамучча наконец, вставая и протягивая ей руку. – Поздно уже. Они поднялись наверх, в его спальню. Люмин переоделась в принесённую пижаму, умылась в ванной, почистила зубы. Всё было обыденно, почти домашне, словно они делали это сотни раз, а не впервые. Когда она вернулась, Скарамучча уже лежал в кровати, листая что-то на телефоне. Отложил его, когда она легла рядом. Выключил свет, и комната погрузилась в темноту. Люмин лежала на спине, глядя в невидимый потолок, слушая его дыхание рядом. Хотела сказать что-то важное, что-то значимое, но слова не складывались. – Скарамучча? – Да? – Ты когда-нибудь жалел о чём-то? Настолько сильно, что хотел вернуться назад и изменить? Он помолчал, обдумывая ответ. – Да. Много о чём. Но возвращаться бесполезно – прошлое не изменить. Можно только двигаться вперёд и надеяться, что не совершишь те же ошибки снова. – А я? Я ошибка? Долгая пауза, и Люмин почувствовала, как сердце сжимается в ожидании ответа. – Не знаю пока, – сказал он наконец честно. – Спроси меня через полгода. Тогда узнаем оба. Ответ был не тем, что она хотела услышать, но хотя бы был честным. Люмин повернулась на бок, прижавшись спиной к нему. Скарамучча обнял её, и они лежали так, переплетённые в темноте, двое сломанных людей, пытающихся найти утешение в токсичной близости. Сон пришёл медленно, тревожный и беспокойный. Люмин снились коридоры, из которых не было выхода, двери, которые открывались в пустоту, голоса, зовущие её по имени, но, когда она оборачивалась, никого не было. Проснулась среди ночи от того, что Скарамуччи не было рядом. Кровать рядом была пустой, простыни холодными. Люмин встала, натянула его толстовку, которая валялась на стуле, и вышла из спальни. Дом был тихим, только тиканье часов где-то внизу нарушало тишину. Нашла его на кухне, сидящим у окна с сигаретой. Он смотрел в темноту ночи, и профиль его лица был освещён только слабым светом уличного фонаря. Выглядел задумчивым, почти грустным – редкость для человека, который обычно тщательно контролировал любые проявления эмоций. – Ты не спишь? – спросила Люмин тихо, чтобы не напугать его. Он не вздрогнул, не обернулся – словно знал, что она придёт. – Бессонница. Часто так бывает. Люмин подошла, села на подоконник рядом с ним. Холод стекла проникал сквозь толстовку, но она не возражала – это отрезвляло, возвращало в реальность. – О чём думаешь? – О многом. О том, что делаю с тобой. О том, почему не могу остановиться. О том, что будет, когда всё закончится. – Он затянулся, выдохнул дым в приоткрытое окно. – Раньше мне было всё равно. Играл с людьми, потому что мог. Потому что это было интересно. Потом забывал и шёл дальше. Но с тобой... не получается забыть. Даже когда пытаюсь. Люмин смотрела на него, на линии его профиля, очерченные неровным светом, и чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается. – Это хорошо или плохо? – Не знаю. Наверное, плохо. Для нас обоих. – Он повернулся к ней, и в его глазах отражались огоньки далёких окон. – Ты заставляешь меня чувствовать вещи, которые я не хочу чувствовать. Вину. Привязанность. Что-то похожее на заботу. Это неудобно. – Извини. Скарамучча усмехнулся, но без радости. – Не извиняйся. Ты не виновата, что я сломанный. Это вина других людей, других времён. Ты просто попалась не вовремя. Или как раз вовремя – зависит от того, как посмотреть. Они сидели молча, и Люмин наблюдала, как он курит, как дым поднимается к потолку, как его пальцы держат сигарету с привычной лёгкостью многолетнего курильщика. Хотела спросить о многом – о его семье, о брате, который завидовал, о девушке, которая предала, о всех ранах, которые превратили его в того, кем он был сейчас. Но боялась разрушить хрупкую интимность момента, эту редкую откровенность, которую он позволял себе только в темноте, когда никто не мог видеть его лица. – Пойдём спать, – сказал Скарамучча, затушив сигарету и закрыв окно. – Холодно здесь. Они вернулись в спальню, и на этот раз Люмин заснула почти сразу, убаюканная его близостью и ровным дыханием рядом. И если ей снились кошмары, она не помнила их утром – только смутное ощущение тревоги, которое не отпускало даже после пробуждения. Но пока он был рядом, пока она могла слышать биение его сердца и чувствовать тепло его кожи, тревога казалась далёкой и несущественной. Пока он был здесь, всё остальное можно было пережить. Даже зная, что рано или поздно он уйдёт. И никакая любовь, никакая зависимость, никакое отчаяние не могут изменить этого. Но пока ещё нет. Пока ещё они здесь, вместе. В хрупком пузыре настоящего, которое неизбежно лопнет. Но не сегодня.