Часть 24

День тянулся с мучительной медлительностью, каждая минута растягивалась в вечность, наполненную ожиданием и тревогой, которые разъедали изнутри, не оставляя места для чего-либо ещё. Люмин пыталась занять себя чем угодно — смотрела сериал, не запоминая сюжет, листала соцсети, не видя контента, пыталась читать купленный вчера сборник стихов, но слова проскальзывали мимо сознания, не задерживаясь. Всё существование сжалось до одной точки — телефона, лежащего рядом, молчащего с упорством, которое казалось намеренным. К вечеру, когда родители вернулись из торгового центра с пакетами новой одежды и предложили Люмин присоединиться к ужину в ресторане, она отказалась, сославшись на головную боль. Мама приложила руку ко лбу, проверяя температуру, нахмурилась обеспокоенно. — Ты горячая. Может, заболеваешь? Хочешь, я останусь дома, приготовлю что-нибудь лёгкое? — Нет, правда, всё нормально. Просто устала. Полежу, приму таблетку — пройдёт. — Люмин изобразила слабую улыбку, которая должна была убедить маму в том, что беспокоиться не о чем. — Идите, развлекитесь. Не часто выбираетесь вдвоём. Родители ушли, оставив её одну в квартире, которая мгновенно наполнилась гнетущей тишиной. Люмин вернулась в комнату, легла на кровать и взяла телефон в сотый раз за день. Скарамучча так и не написал ничего после того короткого «может быть», которое прозвучало скорее как отказ, чем как согласие. Экран показывал шесть часов вечера — день прошёл, а она так и провела его в ожидании, которое не оправдалось. Внутри крепла уверенность, что что-то идёт не так, что баланс между ними сместился, хотя понять, когда и как это произошло, было невозможно. Может, тогда, когда она призналась в любви? Или когда согласилась переночевать у него? Или, когда показала слишком явно свою зависимость, дав ему всю власть в отношениях? Телефон завибрировал, и сердце подскочило к горлу. Но это был не он — Тарталья. Люмин уставилась на имя на экране, не веря глазам. Она прервала общение месяц назад, после разговора в библиотеке, когда он признался в любви и сказал, что не будет собирать её по кусочкам, если Скарамучча бросит. Люмин долго смотрела на вибрирующий телефон, не зная, брать трубку или нет. Любопытство победило осторожность. Она ответила, прижав телефон к уху, но молча, ожидая, что он заговорит первым. — Люмин? Ты там? — Голос Тартальи звучал встревоженно, лишённый обычной уверенности и лёгкости. — Прости, что звоню с чужого номера. Знаю, ты меня заблокировала. Но мне нужно с тобой поговорить. Это важно. — О чём? — Голос Люмин вышел хриплым, будто она не разговаривала несколько дней. — Не по телефону. Можем встретиться? Пожалуйста. Полчаса, не больше. Каждый инстинкт кричал отказаться, повесить трубку, вернуться к ожиданию сообщения от Скарамуччи. Но что-то в тоне Тартальи — отчаяние, которое он плохо скрывал — заставило колебаться. — Где? — Парк у университета. Тот, где мы с тобой гуляли когда-то. Буду у главного входа через двадцать минут. Он повесил трубку, не дожидаясь согласия, словно боялся, что она передумает, если дать ей время на размышления. Люмин сидела с телефоном в руке, взвешивая варианты. Могла не прийти, проигнорировать, остаться дома и продолжать проверять телефон в надежде на сообщение от Скарамуччи. Но любопытство и смутное предчувствие, что Тарталья знает что-то важное, пересилили. Она оделась быстро, накинув тёплую куртку и шарф, написала родителям короткое сообщение, что вышла на прогулку, подышать воздухом. На улице уже совсем стемнело, ноябрьская ночь встретила холодным ветром и моросящим дождём, который не прекращался несколько дней подряд. Люмин шла быстро, почти бежала, хотя спешить было некуда — просто нужно было двигаться, делать что-то, не сидеть в четырёх стенах с мыслями, которые медленно сводили с ума. Тарталья уже был у входа в парк, когда она подошла. Стоял под фонарём, в чёрной куртке, руки в карманах, и дождь оседал мелкими каплями на его рыжих волосах. Увидев Люмин, он выпрямился, и на лице отразилось облегчение. — Ты пришла. Спасибо. — Ты сказал, что это важно. — Люмин остановилась в паре метров от него, не приближаясь. — О чём ты хотел поговорить? Тарталья посмотрел на неё долго, изучающе, и то, что он увидел, заставило его нахмуриться. — Господи, Люмин. Ты выглядишь ужасно. Когда ты последний раз нормально спала? Ела? — Не твоё дело, — ответила она резче, чем собиралась. — Если ты позвал меня сюда, чтобы читать нотации о моём внешнем виде, можешь не продолжать. Я и так это слышу от Ху Тао каждый день. — Прости. Не хотел. — Тарталья провёл рукой по волосам, стряхивая капли дождя. — Просто волнуюсь. Не могу не волноваться, даже после всего. Они постояли в неловком молчании несколько секунд, потом Тарталья кивнул в сторону парка. — Пойдём? Или хочешь стоять здесь под дождём? Люмин пожала плечами и последовала за ним по дорожке, которая вела вглубь парка. Фонари освещали путь неровными пятнами света, оставляя тени между деревьями густыми и непроницаемыми. Дождь усиливался, барабаня по опавшим листьям, по асфальту, по капюшону куртки Люмин. — Я видел тебя сегодня, — начал Тарталья, когда они отошли достаточно далеко от входа, чтобы их не слышали случайные прохожие. — В университете. Ты сидела в библиотеке одна, и смотрела в окно так, словно мир рушится. Хотел подойти, но не решился. Подумал, что ты не захочешь меня видеть. — Я не была в университете сегодня. Сегодня суббота. — Нет, извини, вчера. В пятницу. — Тарталья покачал головой, поправляясь. — Перепутал. Неделя была длинной. Люмин молчала, не зная, что сказать. Да, она сидела в библиотеке вчера, после разговора с Ху Тао, когда попыталась заниматься и потерпела полный провал. Видимо, выглядела настолько разрушенной, что даже Тарталья, который старался держаться от неё подальше последний месяц, не смог пройти мимо. — Люмин, я знаю, что обещал не вмешиваться. Сказал, что не буду собирать тебя по кусочкам, если он тебя бросит. — Тарталья остановился, повернулся к ней, и в его глазах читалась боль, которую он плохо скрывал. — Но я не могу смотреть, как ты себя уничтожаешь. Не могу просто стоять в стороне. — Тогда не смотри. — Люмин обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод был не снаружи, а внутри. — Я не просила тебя спасать меня. Не просила волноваться. Ты сам решил отстраниться, сам сказал, что это моя проблема. — Знаю. И пытался. Честно пытался забыть, жить дальше. — Тарталья шагнул ближе, и голос его стал тише, почти отчаянным. — Но не получается, Люмин. Не получается любить тебя меньше просто потому, что ты выбрала его. Слова повисли между ними, тяжёлые и болезненные. Люмин смотрела на него, на его лицо, искажённое эмоциями, которые он больше не мог сдерживать, и чувствовала, как внутри что-то раскалывается. Она не хотела причинять ему боль. Никогда не хотела. Но сделала это, выбрав Скарамуччу, выбрав токсичность вместо здоровья, боль вместо стабильности. — Мне жаль, — прошептала она, и голос дрожал. — Правда жаль. Ты не заслуживаешь этого. Заслуживаешь кого-то лучше. — Не хочу кого-то лучше. Хочу тебя. — Тарталья сократил расстояние между ними ещё больше, теперь их разделял всего метр. — Даже сейчас, даже видя, как ты разваливаешься из-за него, всё равно хочу. Это ненормально, понимаю. Но ничего не могу с собой поделать. Люмин отступила на шаг, инстинктивно создавая дистанцию. Близость Тартальи была некомфортной не потому, что она его боялась, а потому что он напоминал о выборе, который она сделала, о дороге, по которой не пошла. О том, как могла бы быть её жизнь, если бы выбрала по-другому. — Зачем ты позвал меня сюда, Тарталья? Правда зачем? Чтобы сказать, что всё ещё любишь? Чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой? — Нет. Чтобы предупредить. — Его лицо стало серьёзным, почти мрачным. — О Скарамучче. Я слышал разговор. Сегодня утром, в спортзале. Он разговаривал с Дотторе, не знал, что я рядом. Сердце Люмин пропустило удар, холод разлился по телу волной. — Что ты слышал? — Он говорил о тебе. О том, что ты стала слишком навязчивой. Что зависимость твоя начинает его раздражать. — Тарталья говорил медленно, с трудом подбирая слова, словно каждое причиняло боль. — Дотторе спросил, собирается ли он закончить это. Скарамучча ответил, что думает об этом. Что, возможно, пора двигаться дальше. Слова ударили, как физический удар в живот. Люмин пошатнулась, схватилась за ствол ближайшего дерева, пытаясь удержать равновесие. Мир вокруг закружился, звуки стали приглушёнными, словно она провалилась под воду. — Ты лжёшь, — выдавила она, хотя знала, что он не лжёт. Знала по тому, как он смотрел на неё, по тому, как звучал его голос. — Ты придумываешь это, чтобы разлучить нас. — Зачем мне придумывать? — Тарталья подошёл, положил руку ей на плечо, и прикосновение было осторожным, почти нежным. — Люмин, я бы хотел, чтобы это была ложь. Правда хотел бы. Но я слышал собственными ушами. Он устал от тебя. Ищет способ закончить это, не выглядя полным мудаком. Люмин смотрела в темноту парка, где деревья сливались в чёрную массу, и чувствовала, как внутри образуется пустота, холодная и бесконечная. Всё, чего она боялась последние дни — молчание, отстранённость, короткие ответы — оказалось правдой. Скарамучча действительно уходил, медленно, методично, давая ей время привыкнуть к мысли, что скоро она останется одна. — Что мне делать? — спросила она тихо, и голос прозвучал чужим, словно принадлежал кому-то другому. — Уйди первой. — Тарталья развернул её к себе, взял за плечи обеими руками, заставляя посмотреть на него. — Не жди, пока он бросит тебя. Не давай ему этого удовлетворения. Уйди сама, с достоинством, покажи, что ты сильнее. — Не могу. Не знаю, как. — Знаешь. Просто страшно. — Его руки сжали её плечи крепче. — Напиши ему, что всё кончено. Заблокируй. Удали контакт. Не отвечай, если попытается вернуться. Это единственный способ выбраться. Люмин смотрела на него сквозь слёзы, которые начали течь, смешиваясь с каплями дождя на лице. Тарталья был прав — это был единственный способ. Но мысль о том, чтобы написать Скарамучче, что между ними всё кончено, казалась невыполнимой, словно её просили перепрыгнуть через пропасть без моста. — А если он не пытается вернуться? Если просто отпустит? — Тогда ты узнаешь правду. Что ты действительно ничего для него не значила. — Тарталья стёр слёзы с её щёк большими пальцами. — Но хотя бы не будешь ждать, надеяться, разрушать себя в процессе. Освободишься и сможешь начать заживать. Люмин закрыла глаза, чувствуя, как последние остатки сил покидают её. Тарталья был прав во всём. Но знание правды не делало её легче для принятия. — Я не знаю, смогу ли. Без него. Он стал... всем. — Признание вырвалось, болезненное и унизительное. — Не помню, какой была до него. Кажется, что жизни не было вообще. — Была. И будет снова. — Тарталья обнял её осторожно, и Люмин не сопротивлялась, прижалась к его плечу, позволяя себе принять утешение, которое он предлагал. — Просто сейчас не видишь, потому что слишком глубоко. Но когда выберешься — увидишь. Жизнь продолжится. Боль пройдёт. Не сразу, но пройдёт. Они стояли под дождём, обнявшись, и Люмин плакала тихо, выплёскивая всё накопившееся отчаяние. Тарталья держал её, не говоря ничего, просто давая пространство для горя, которое переполняло. Когда слёзы иссякли, Люмин отстранилась, вытерла лицо рукавами. — Спасибо. За то, что сказал. За то, что пришёл. — Не благодари. Просто... подумай об этом. О том, чтобы уйти. — Тарталья посмотрел на неё последний раз, и в его глазах читалась такая печаль, что Люмин почувствовала новый прилив вины. — И если решишь это сделать, если понадобится помощь — я здесь. Всегда здесь. Они разошлись в разные стороны — Тарталья к выходу из парка, Люмин вглубь, не желая возвращаться домой сразу. Она бродила по дорожкам, промокая под дождём, и думала о словах Тартальи, о разговоре, который он подслушал, о том, что Скарамучча, возможно, уже принял решение закончить их отношения, просто не нашёл ещё подходящего момента. Телефон завибрировал в кармане. Люмин достала его дрожащими руками, посмотрела на экран. Скарамучча: «Где ты?» Два слова, обычный вопрос, который он задавал десятки раз. Но сейчас эти слова звучали иначе — холодно, отстранённо, словно он спрашивал из вежливости, а не из интереса. Люмин смотрела на сообщение долго, и внутри разворачивалась битва. Могла ответить, встретиться, притвориться, что не знает о том, что он собирается её бросить. Могла цепляться до последнего, выжимая из этих токсичных отношений каждую каплю внимания, которую он ещё готов был дать. Или могла сделать то, что предложил Тарталья — уйти первой, с достоинством, не давая Скарамучче возможности бросить её, как он бросил Мону и всех остальных до неё. Пальцы зависли над клавиатурой, и сердце колотилось так громко, что заглушало звук дождя. Люмин набрала сообщение, стёрла, набрала снова, снова стёрла. Наконец написала то, что должна была написать ещё месяц назад. Люмин: «Мне нужно поговорить с тобой. Серьёзно поговорить» Скарамучча: «О чём?» Люмин: «Не по переписке. Встретимся?» Пауза, короткая, но достаточная, чтобы тревога успела вернуться. Скарамучча: «Хорошо. Приезжай ко мне. Жду» Люмин заблокировала телефон и пошла к выходу из парка. Вызвала такси, потому что идти пешком в его район было слишком далеко, и каждая минута промедления грозила тем, что она передумает, что страх и зависимость возьмут верх над решимостью. Такси приехало быстро, и двадцать минут спустя она стояла у его двери, промокшая до нитки, дрожащая от холода и нервов. Скарамучча открыл почти сразу, посмотрел на неё с удивлением. — Ты вымокла. Заходи быстрее. Люмин вошла, сняла промокшую куртку, которую он повесил на вешалку. Они прошли в гостиную, где было тепло и тихо, только часы на стене отсчитывали секунды мерным тиканьем. Скарамучча сел на диван, похлопал по месту рядом, но Люмин осталась стоять, держась за спинку кресла для поддержки. — О чём ты хотела поговорить? — спросил он, и в голосе не читалось беспокойства, только лёгкое любопытство. Люмин смотрела на него, на его спокойное лицо, на руки, небрежно лежащие на коленях, и чувствовала, как внутри всё сжимается в один болезненный узел. Она любила его. Безумно, разрушительно, токсично любила. И сейчас должна была сказать слова, которые положат конец этой любви, этой зависимости, этому медленному самоуничтожению. — Я слышала, что ты говорил с Дотторе, — начала она, и голос дрожал, угрожая сорваться. — Сегодня утром. В спортзале. Скарамучча нахмурился слегка, но лицо осталось непроницаемым. — Не понимаю, о чём ты. — О том, что я стала слишком навязчивой. Что моя зависимость раздражает. Что ты думаешь закончить это. — Слова выливались потоком, который невозможно было остановить. — Тарталья слышал. Рассказал мне. Это правда? Молчание повисло тяжёлое и плотное. Скарамучча смотрел на неё долго, и выражение его лица менялось — от удивления к раздражению, потом к чему-то похожему на усталость. — Тарталья, значит. Конечно. — Он откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. — Не мог просто держаться в стороне, должен был вмешаться. — Так это правда? — Люмин шагнула ближе, сжав руки в кулаки. — Ты хочешь меня бросить? Скарамучча открыл глаза, посмотрел на неё прямо, без попыток скрыть или приукрасить. — Да. Думал об этом. — Честность была жестокой, беспощадной. — Последние несколько дней. Ты стала... тебя слишком много. Слишком привязана. Слишком зависима. Это давит, Люмин. Я чувствую себя ответственным за твою жизнь, за твои эмоции, за твоё состояние. А я не хочу этой ответственности. Слова резали, как лезвия, методично разрушая последние остатки надежды. Люмин стояла, чувствуя, как ноги подкашиваются, как дыхание становится прерывистым, как мир рушится вокруг. Но через боль пробивалась злость — первая настоящая злость за всё время их отношений. — Так почему не сказал? Почему молчал, отстранялся, заставлял меня гадать, что происходит? — Голос сорвался на крик. — Почему не мог просто быть честным, как обещал? — Потому что не знал, как. — Скарамучча встал, подошёл к ней, но не слишком близко. — Потому что каждый раз, когда собирался сказать, видел твоё лицо и не мог. Понимал, что это разрушит тебя. И не хотел быть тем, кто окончательно сломает. — Но ты уже сломал! — Слёзы текли свободно, горячие и горькие. — Сломал меня медленно, день за днём, давая надежду и забирая её обратно. Это хуже, чем если бы ты просто ушёл сразу! Скарамучча молчал, глядя на неё с выражением, которое могло быть сожалением, а могло быть просто усталостью от всей этой ситуации. — Знаю. Извини. Правда извини. — Он потянулся к ней, но Люмин отступила, не давая прикоснуться. — Не хотел, чтобы так вышло. Хотел... не знаю, чего хотел. Может, чтобы ты сама поняла, что это бесперспективно. Может, чтобы ты ушла первой, чтобы мне не пришлось. — Тогда я ухожу. — Слова вырвались прежде, чем Люмин успела их обдумать. — Ухожу сама, чтобы ты не мучился. Чтобы не чувствовал ответственности. Чтобы мог спокойно найти следующую жертву для своих игр. Она развернулась к двери, но Скарамучча схватил её за руку, остановив. — Подожди. Не уходи так. Давай поговорим нормально. Люмин обернулась, вырвала руку из его хватки. — О чём говорить? Ты всё сказал. Меня слишком много. Слишком зависима. Раздражаю. Что ещё добавить? — То, что это не твоя вина. — Его голос стал тише, почти умоляющим. — Ты не сделала ничего плохого, Люмин. Просто я не тот человек, который может дать тебе то, что нужно. Не способен на это. — Знаю. Ты говорил с самого начала. — Люмин вытерла слёзы рукавами. — Я просто думала... надеялась, что со мной будет по-другому. Что я особенная, что изменю тебя. Какая же я дура. — Ты не дура. Ты просто влюбилась не в того человека. Люмин посмотрела на него последний раз — на лицо, которое она знала наизусть, на глаза, в которых искала тепло и находила только холод, на губы, которые говорили правду, разрушающую её по кусочкам. — Прощай, Скарамучча. Она пошла к двери, взяла промокшую куртку, натянула её дрожащими руками. Он не останавливал, не звал обратно, просто стоял посреди гостиной и смотрел, как она уходит. У двери Люмин остановилась, обернулась. — Кстати. Я действительно любила тебя. По-настоящему. Не как игру, не как зависимость. Просто любила. — Голос был ровным, без истерики, без упрёков. — Жаль, что ты никогда не узнаешь, каково это — быть любимым кем-то так сильно, что они готовы разрушить себя ради тебя. Она вышла, закрыв дверь тихо, без хлопка. Спустилась по лестнице, вышла на улицу, где дождь всё ещё лил, холодный и безжалостный. Вызвала такси, села на заднее сиденье и позволила себе плакать всю дорогу домой, не сдерживаясь, не пытаясь контролировать. Дома родители уже спали. Люмин прошла в свою комнату тихо, разделась, оставив мокрую одежду на полу. Легла в кровать, взяла телефон, открыла контакт Скарамуччи. Палец завис над кнопкой «заблокировать». Секунда колебаний, потом она нажала. Имя исчезло из списка контактов. Положила телефон на тумбочку экраном вниз и закрыла глаза. Боль была невыносимой, острой, всепоглощающей. Казалось, что внутри образовалась чёрная дыра, которая засасывает всё — воздух, свет, надежду. Дышать было трудно, думать невозможно, существовать мучительно. Но где-то глубоко, под слоями боли и отчаяния, теплилось крошечное семя облегчения. Она сделала это. Ушла сама. Не ждала, пока он бросит. Сохранила хоть каплю достоинства.