Часть 25

Понедельник начался с того, что Люмин не смогла встать с кровати. Будильник звенел настойчиво, разрывая остатки беспокойного сна, наполненного обрывками снов, где она бежала по бесконечным коридорам, открывала двери в пустоту, кричала без звука. Она протянула руку, выключила его и снова провалилась в полудрёму, балансируя на грани сознания и забытья. Когда наконец открыла глаза, часы показывали половину третьего – три пары уже прошли, а она так и не выбралась из постели. Тело отказывалось повиноваться, словно налилось свинцом за ночь. Каждое движение требовало невероятных усилий, каждый вдох давался с трудом, как будто воздух стал слишком плотным, слишком тяжёлым для лёгких. Люмин лежала, уставившись в потолок, где паутина в углу покачивалась от лёгкого сквозняка, и думала о том, что вчера всё закончилось, что она сама положила конец отношениям, которые медленно убивали её, но без которых существование казалось бессмысленным. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, и Люмин знала, что если возьмёт его, то увидит пустоту – никаких сообщений от него. Никаких уведомлений, которые заставляли сердце биться быстрее. Только обычные рассылки, новости, сообщения от Ху Тао, которые она не читала с субботы. Эта пустота должна была приносить облегчение, но вместо этого усиливала ощущение потери, превращая её в физическую боль, оседающую где-то в груди. Дверь в комнату приоткрылась, и мама заглянула внутрь, нахмурившись обеспокоенно. – Люмин? Ты почему не в университете? Что-то случилось? – Плохо себя чувствую. Наверное, простыла. – Голос вышел хриплым, чужим, словно принадлежал кому-то другому. – Голова болит, горло першит. Мама подошла, приложила ладонь ко лбу, проверяя температуру. Морщинка между бровей углубилась. – Ты горячая. И выглядишь ужасно, если честно. Когда это началось? – Вчера вечером. Промокла под дождём, наверное, поэтому. – Ложь лилась легко, слишком легко, превратившись в привычку за последние недели. – Просто полежу сегодня, завтра уже пойду. – Хочешь, я останусь дома? Могу взять выходной, посижу с тобой. – Забота в голосе мамы была искренней, и это делало обман ещё более тяжёлым грузом на совести. – Нет, не надо. Правда, всё нормально. Просто усталость и лёгкая простуда. Посплю, попью чаю – пройдёт. Мама колебалась, явно не веря полностью, но не желая давить. Наконец кивнула, погладила Люмин по волосам – жест, оставшийся с детства, когда любая болезнь лечилась маминой лаской и тёплым молоком с мёдом. – Хорошо. Но если станет хуже – звони сразу. И поешь что-нибудь, ты совсем исхудала последнее время. Смотреть страшно. Она вышла, закрыв дверь тихо, и Люмин осталась одна с тишиной, которая давила на плечи невыносимым грузом. Исхудала. Да, наверное, исхудала – аппетита не было уже недели две, еда превратилась в необходимость, которую нужно было выполнять механически, без удовольствия, без желания. Одежда висела на ней мешком, джинсы, которые раньше сидели впритык, теперь болтались на бёдрах, требуя ремня. День тянулся бесконечно долго, каждая минута растягивалась в вечность. Люмин лежала в кровати, периодически проваливаясь в беспокойный сон, из которого просыпалась с тяжёлой головой и ощущением, что не отдохнула вообще. Мама заглядывала несколько раз, приносила чай с лимоном, лёгкий суп, который Люмин съела пару ложек, не в силах заставить себя проглотить больше. Телефон оставался нетронутым на тумбочке – открывать его, видеть переписки с Ху Тао, уведомления о пропущенных звонках от неё, было слишком тяжело. Вторник прошёл так же. И среда. И четверг. Люмин не выходила из комнаты, кроме как в туалет, лежала под одеялом, глядя в стену, и думала о том, что он делает сейчас, вспоминает ли о ней, чувствует ли хоть что-то, или просто продолжает жить, как будто её никогда не было в его жизни. Родители перестали настаивать на походе в университет, видя её состояние, но беспокойство в их глазах росло с каждым днём. Мама намекала на врача, на необходимость проверить здоровье, но Люмин отказывалась, придумывая отговорки, что это просто затянувшаяся простуда, что скоро пройдёт. В пятницу утром, когда Люмин уже почти смирилась с тем, что эта неделя пройдёт в одиночестве и боли, дверь в комнату распахнулась резко, без предупреждения. Ху Тао ворвалась как ураган, с лицом, на котором читалась смесь гнева, беспокойства и облегчения одновременно. – Господи, Люмин! Я названивала тебе три дня! Три дня! Думала, ты умерла где-то! – Она подошла к кровати, села на край, схватила Люмин за плечи, встряхнула не слишком сильно, но достаточно, чтобы заставить сфокусировать взгляд. – Что с тобой? Почему ты не отвечаешь? Почему не в университете? Люмин смотрела на подругу, и слова не складывались в предложения. Хотела объяснить, рассказать, выговориться, но горло сжалось, и вместо слов вырвались только всхлипы – первые за всю неделю. Ху Тао обняла её крепко, и Люмин прижалась к её плечу, позволяя себе плакать, выплёскивать всё накопившееся горе. – Тихо, тихо. Всё хорошо. Я здесь. – Ху Тао гладила её по спине успокаивающе, и в голосе не было упрёков, только забота и тепло. – Расскажи, что случилось. Что он сделал на этот раз? – Ничего. Я сама. – Люмин отстранилась, вытирая слёзы рукавами пижамы, которую не меняла уже несколько дней. – Я разорвала с ним. В субботу. Сама ушла. Ху Тао замерла, глядя на неё с удивлением и чем-то похожим на гордость. – Правда? Ты правда это сделала? – Да. Тарталья рассказал мне, что Скарамучча собирался меня бросить. Что я стала слишком навязчивой, что моя зависимость его раздражает. – Слова лились потоком, который невозможно было остановить. – Я пришла к нему, сказала, что знаю. Он не стал отрицать. Подтвердил всё. Так что я ушла. Заблокировала его контакт. Всё. Ху Тао смотрела на неё долго, потом обняла снова, крепко, почти отчаянно. – Я так горжусь тобой. Правда горжусь. Знаю, как это было тяжело. Но ты сделала правильно, Люмин. Единственное правильное, что можно было сделать. – Тогда почему так больно? – Люмин прижалась к плечу подруги, чувствуя, как новые слёзы подступают к глазам. – Почему кажется, что я умираю? Что жизни больше нет? – Потому что зависимость работает именно так. Когда отрываешься от источника, наступает ломка. Физическая, эмоциональная. – Ху Тао отстранилась, взяла Люмин за лицо обеими руками, заставляя посмотреть на себя. – Но ломка проходит. Не сразу, но проходит. Нужно просто продержаться, не вернуться обратно. – Не знаю, смогу ли. Каждую секунду хочется разблокировать его, написать, встретиться. Каждую секунду, Ху Тао. – Знаю. Но ты не сделаешь этого. Потому что ты сильнее, чем думаешь. – Ху Тао встала, огляделась в комнате, нахмурилась. – Окей, первое – ты примешь душ. Второе – я приготовлю тебе что-то нормальное, что ты съешь целиком. Третье – мы проветрим эту комнату, потому что здесь пахнет так, словно кто-то умер. И четвёртое – ты расскажешь мне всё с самого начала. Каждую деталь. Люмин хотела возразить, сказать, что не может, не хочет, пусть оставит её в покое. Но Ху Тао была непреклонна, практически затащила её в ванную, включила душ, дождалась, пока Люмин разделась и зашла под горячие струи воды. Стояла рядом, как охранник, не давая возможности передумать и вернуться в кровать. Горячая вода помогла чуть больше, чем Люмин ожидала. Смывала не только грязь нескольких дней, но и часть тяжести, оседавшей на плечах. Когда она вышла, завёрнутая в полотенце, с мокрыми волосами, Ху Тао уже успела открыть окно настежь, впуская холодный ноябрьский воздух, и застелить кровать свежим бельём. – Одевайся. Пока ты была в душе, я заказала еду. Придёт через двадцать минут. Люмин оделась послушно – чистая пижама, тёплая толстовка сверху. Села на кровать, и Ху Тао устроилась рядом, скрестив руки. – Рассказывай. С самого начала. И Люмин рассказала. Всё. О разговоре с Тартальей в парке, о том, что он слышал в спортзале. О том, как она пришла к Скарамучче, как он подтвердил всё, не пытаясь оправдаться. О том, как она ушла, сказав последние слова, заблокировала его контакт и провела неделю в постели, не в силах заставить себя вернуться к жизни. Ху Тао слушала молча, не перебивая, и только иногда сжимала руку Люмин, давая понять, что она здесь, что слушает, что поддерживает. Когда рассказ закончился, они просидели в молчании несколько минут, и только тиканье часов на стене заполняло тишину. – Ты сделала невозможное, – сказала Ху Тао наконец тихо. – Разорвать с человеком, которого любишь, зная, что это разрушит тебя – это требует огромной силы. Я не уверена, что смогла бы сама. – Не чувствую себя сильной. Чувствую себя пустой. – Люмин обхватила колени руками, прижав их к груди. – Словно выдолбили изнутри всё, что было, и оставили только оболочку. – Это временно. Обещаю, это временно. – Ху Тао обняла её одной рукой, притягивая ближе. – Сейчас кажется, что так будет всегда. Но пройдёт время, и ты начнёшь заживать. Медленно, по кусочку, но начнёшь. Еда приехала – китайская, острая, ароматная. Ху Тао заставила Люмин съесть хотя бы половину порции, и удивительно, но аппетит вернулся после первых кусков, словно тело вспомнило, что такое нормальная еда. Они ели, разговаривали о ерунде – о парах, которые Люмин пропустила, о сплетнях в университете, о новом парне Ёимии, который оказался полным идиотом. Обычные разговоры, которые помогали вернуться в реальность, напомнить, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. – Кстати, – Ху Тао допила свой чай, посмотрела на Люмин серьёзно, – ты видела его на этой неделе? В университете? – Нет. Не выходила из дома вообще. – Понятно. Ну, на следующей неделе придётся. Пар много пропущено, преподаватели спрашивали, где ты. – Ху Тао помолчала. – Готова увидеть его? Люмин задумалась, пытаясь честно ответить на вопрос. Готова ли? Сможет ли пройти мимо, не остановиться, не заговорить, не попытаться вернуть то, что было? – Не знаю. Но выбора нет. Не могу прятаться вечно. – Не можешь. Но если станет тяжело – скажи. Я буду рядом. Всегда буду рядом. Ху Тао осталась до вечера, и её присутствие помогало больше, чем любые слова утешения. Просто знать, что кто-то здесь, кто-то заботится, кто-то не бросит, даже когда ты на дне – это было важнее всего. Когда она ушла, пообещав прийти завтра снова, Люмин легла в свежую постель и впервые за неделю заснула без кошмаров, без пробуждений каждый час, без мучительных мыслей о том, что он делает, думает ли о ней. Суббота и воскресенье прошли чуть легче. Люмин заставляла себя вставать, есть, принимать душ, делать элементарные вещи, которые раньше были автоматическими. Ху Тао приходила каждый день, иногда приводила Ёимию, которая болтала без умолку, заполняя тишину своими историями. Родители видели улучшения и перестали так явно беспокоиться, хотя мама всё ещё смотрела на дочь с тревогой, словно ожидая, что в любой момент она снова рухнет. В воскресенье вечером, около десяти, когда Люмин уже почти собиралась ложиться спать, телефон завибрировал. Она взяла его машинально, посмотрела на экран – неизвестный номер. Люмин нахмурилась, открыла сообщение. Неизвестный номер: «Открой дверь» Два слова, без подписи, без объяснений. Сердце пропустило удар, потом забилось так быстро и громко, что казалось, его слышно по всей квартире. Она знала, от кого это сообщение. Знала, не видя имени, не слыша голоса. Просто знала. Люмин: «Кто это?» Глупый вопрос, на который она уже знала ответ. Неизвестный номер: «Скарамучча. Я у твоего подъезда» Люмин смотрела на экран, и мир закружился вокруг. Он здесь. Прямо сейчас. После недели молчания, после того, как она ушла, заблокировала, попыталась забыть – он здесь. Люмин: «Зачем?» Скарамучча: «Нужно поговорить. Открой, пожалуйста» Каждая клетка тела кричала «не иди, не открывай, это ловушка, он затянет обратно». Разум повторял слова Ху Тао о том, что нужно держаться, не возвращаться, дать себе время зажить. Но ноги уже двигались сами, несли её к двери, к выходу из квартиры. Родители спали. Люмин прошла по коридору тихо, на цыпочках, открыла входную дверь бесшумно. Спустилась по лестнице, сердце колотилось так, что грозило вырваться из груди. Вышла на улицу, где моросил мелкий дождь, превращающий мир в размытую акварель ночных огней. Скарамучча стоял под фонарём, в той же чёрной толстовке, в которой она видела его в последний раз. Волосы промокли, прилипли ко лбу. Руки в карманах. Смотрел на неё, не двигаясь, и в глазах читалось что-то, что Люмин не могла назвать, но что заставило горло сжаться. Она подошла медленно, останавливаясь в нескольких шагах, не давая себе приблизиться больше. – Зачем ты здесь? – Голос дрожал, и Люмин ненавидела себя за эту слабость. – Не смог. – Два слова, тихие, почти неслышные под шумом дождя. – Не смог что? Скарамучча шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. – Держаться подальше. Неделю пытался. Говорил себе, что ты просто девчонка, что пройдёт, что мне не нужны осложнения. – Он остановился прямо перед ней, и теперь их разделяло не больше метра. – Но каждую ночь видел тебя. Каждый раз, закрывая глаза. Твоё лицо, когда ты сказала, что любишь меня и ушла. Люмин стояла, не в силах пошевелиться, словно ноги вросли в асфальт. Дождь усиливался, промачивая одежду, но она не чувствовала холода – только жар, поднимающийся изнутри. – Ты сказал, что меня слишком много. Что моя зависимость раздражает. – Слова выходили с трудом, каждое ранило заново. – Почему я должна верить, что что-то изменилось? – Потому что я пытался жить без тебя. И не смог. – Скарамучча поднял руки, взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на него. – Неделя без тебя была хуже, чем месяцы с тобой, даже со всей твоей зависимостью и привязанностью. Я не могу ответить взаимностью. Не знаю, как любить. Не уверен, что способен. Он наклонился ближе, прижался лбом к её лбу, и дыхание их смешалось в холодном воздухе. – Но я хочу попытаться. С тобой. Только с тобой. Люмин закрыла глаза, чувствуя, как последние остатки сопротивления рушатся под весом его слов, его близости, его прикосновений. – Ты снова сделаешь больно, – прошептала она, но это было не обвинением, а констатацией факта. – Наверное. Не знаю, как иначе. – Его большие пальцы гладили её щёки, вытирая слёзы, которые смешались с каплями дождя. – Но попытаюсь не делать. Попытаюсь быть лучше. Ради тебя. – Обещаешь? – Обещаю попытаться. Это всё, что могу обещать. Люмин открыла глаза, посмотрела на него – на лицо, измученное, с тёмными кругами под глазами, говорящими о том, что он тоже плохо спал эту неделю. На губы, дрожащие от холода или от эмоций. На глаза, в которых она всегда искала тепло и находила лёд, но сейчас там было что-то другое – что-то уязвимое и настоящее. – И я приму тебя обратно, – сказала она тихо. – Даже зная, что это ошибка. Даже зная, что ты, возможно, снова разобьёшь меня. – Знаю. – Он поцеловал её, и поцелуй был отчаянным, голодным, словно они не видели друг друга годы, а не неделю. Люмин ответила, обняв его за шею, прижимаясь ближе, позволяя себе утонуть в этом ощущении, которого так не хватало. Они целовались под дождём, не обращая внимания на холод, на мокрую одежду, на мир вокруг. Когда оторвались друг от друга, Скарамучча провёл большим пальцем по её нижней губе. – Хочешь поехать ко мне? Переночевать? Люмин колебалась секунду, думая о родителях, о том, что нужно будет снова врать, придумывать истории. Но желание быть с ним было сильнее любых сомнений. – Да. Хочу. – Уверена? – Да. Они поехали к нему на машине, и по дороге Люмин позвонила родителям с заготовленной историей – что Ху Тао попросила срочно помочь с проектом, что переночует у неё. Мама, сонная и не до конца проснувшаяся, согласилась без лишних вопросов. Дом Скарамуччи встретил их теплом и тишиной. Он помог ей снять промокшую куртку, дал свою сухую толстовку и спортивные штаны. Люмин переоделась в ванной, и когда вышла, он уже сидел на диване с двумя чашками горячего чая. Они сидели, пили чай молча, и между ними повисла напряжённая тишина, наполненная невысказанными мыслями и эмоциями, которые кипели под поверхностью. Люмин смотрела на свои руки, обхватывающие тёплую чашку, и думала о том, что она снова здесь, что снова вернулась, несмотря на все обещания себе и Ху Тао держаться подальше. – О чём ты думаешь? – спросил Скарамучча, нарушая молчание. – О том, что я идиотка. Что вернулась к человеку, который причинил мне боль. Что Ху Тао будет разочарована. – Хочешь уйти? Люмин посмотрела на него, на его лицо, где читалось что-то похожее на страх – эмоцию, которую она редко видела у него. – Нет. Не хочу. Хотя, наверное, должна. Скарамучча поставил свою чашку на столик, придвинулся ближе. – Люмин, я не буду идеальным. Буду ошибаться, делать больно, отстраняться, когда тебя опять станет слишком много. – Он взял её руку в свою, переплёл пальцы. – Но я здесь. Сейчас. И хочу быть здесь. Это что-то значит? – Значит. Больше, чем ты думаешь. Он наклонился и поцеловал её снова, медленно, углубляя поцелуй, и Люмин ответила, позволяя себе забыть обо всём – о боли прошедшей недели, о страхе будущего, о том, что это может закончиться так же плохо, как и в прошлый раз. Сейчас существовали только они двое, их губы, их руки, их дыхание, сливающееся в одно. Скарамучча отстранился, посмотрел на неё долго, изучающе. – Хочешь... – Он замолчал, словно подбирая слова. – Хочешь остаться со мной сегодня? Полностью? Люмин поняла, что он имеет в виду, и сердце забилось быстрее. Они были близки физически раньше – поцелуи, прикосновения, моменты интимности, которые останавливались на грани. Но никогда не переходили эту грань полностью. – Да. Хочу. – Уверена? Не чувствуй себя обязанной... – Я уверена. – Она взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на неё. – Хочу быть с тобой. Полностью. Сейчас. Он поднял её на руки, и Люмин обвила ногами его талию, прижимаясь ближе. Они вошли в спальню, и дальше всё происходило как в тумане – одежда, падающая на пол, руки, исследующие кожу, губы, целующие каждый сантиметр, тела, переплетающиеся в темноте. Скарамучча был нежен, удивительно нежен для человека, который всегда казался холодным и отстранённым. Спрашивал, всё ли хорошо, не больно ли, двигаясь медленно, давая время привыкнуть. Люмин отдавалась полностью, без остатка, позволяя ему видеть её уязвимость, её страхи, её любовь, которую она больше не пыталась скрывать. Когда всё закончилось, они лежали, обнявшись, и Скарамучча гладил её волосы медленно, задумчиво. Люмин прижалась к его груди, слушая биение его сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к норме. – Я рада, – прошептала она. – Почему? – Ты был нежным, не торопил. Ты вернулся. Скарамучча поцеловал её в макушку. – Не за что. Просто... хотел, чтобы для тебя это было хорошо. Чтобы ты не жалела. – Не жалею. – Люмин подняла голову, посмотрела на него в полумраке комнаты. – Может, должна. Но не жалею. Они заснули, переплетённые друг с другом, и впервые за неделю сон Люмин был глубоким и спокойным, без кошмаров, без пробуждений, только тепло его тела рядом и ощущение, что она наконец вернулась домой. Утро придёт со своими сомнениями и страхами. Ху Тао будет разочарована. Родители, возможно, что-то заподозрят. Университет, пропущенные пары, падающие оценки – всё это ждёт впереди. Но сейчас, в этот момент, Люмин позволила себе просто быть. С ним. Рядом. Вместе. И если это была ошибка – что ж, она готова была совершить её снова. Потому что жизнь без него оказалась невыносимей, чем любая боль, которую он мог причинить. Даже зная это, она не смогла удержаться. Зависимость победила разум. Любовь победила здравый смысл. И Люмин приняла это, со всеми последствиями, которые за этим последуют. Потому что выбора, на самом деле, не было. Никогда и не было.