Часть 26

Утро началось с того, что Люмин проснулась от непривычного ощущения – тепла чужого тела рядом, дыхания, щекочущего кожу на затылке, руки, обнимающей её за талию. Несколько секунд она лежала неподвижно, дезориентированная, пытаясь понять, где находится и почему всё кажется таким незнакомым. Потом память вернулась – вчерашний вечер, дождь, его слова под фонарём, поездка сюда, решение остаться. Она повернула голову осторожно, стараясь не разбудить его. Скарамучча спал на боку, лицом к ней, и во сне выглядел совершенно иначе – моложе, уязвимее, без той маски непроницаемости, которую носил наяву. Волосы растрепались, падали на лоб беспорядочными прядями. Губы были слегка приоткрыты, дыхание ровное и спокойное. Люмин смотрела на него, и внутри поднималась волна нежности, смешанная с чем-то более тёмным – обладанием, зависимостью, знанием того, что она снова попалась в ту же ловушку, из которой пыталась выбраться неделю назад. Свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя полосы на белых простынях. Судя по углу солнца, было раннее утро – может, семь или восемь. Люмин лежала, не двигаясь, боясь разрушить этот момент покоя, когда можно было просто существовать рядом с ним, не думая о последствиях, не взвешивая правильность решений. Скарамучча пошевелился, потянулся, не открывая глаз, и его рука скользнула по её талии, притягивая ближе. Он зарылся лицом в её волосы, вдохнул глубоко. – Ты не спишь? – Голос был хриплым от сна, и Люмин почувствовала, как мурашки пробежали по коже от вибрации, прошедшей сквозь тело. – Только что проснулась. – Который час? – Не знаю. Рано ещё, наверное. Они лежали в тишине ещё несколько минут, наслаждаясь близостью, теплом, редким моментом полного спокойствия. Потом Скарамучча приподнялся на локте, посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах плясали утренние блики солнца, просочившегося сквозь шторы. – Ты не жалеешь? О вчерашнем? Вопрос повис между ними, тяжёлый и значимый. Люмин понимала, что он спрашивал не только о решении вернуться, но и о том, что произошло ночью, о границе, которую они пересекли. О близости, которая изменила всё, сделала их связь ещё более сложной и запутанной. – Нет. Не жалею. – Она подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцами по линии скулы. – А ты? Скарамучча поймал её руку, поднёс к губам, поцеловал ладонь нежно, почти благоговейно. – Нет. Никогда не думал, что скажу это, но нет. Не жалею ни о чём, что касается тебя. Слова грели больше, чем любые объятия. Люмин потянулась к нему, и он встретил её на полпути, целуя медленно, углубляя поцелуй постепенно, пока он не превратился в нечто более страстное, требовательное. Его рука скользнула под простынёй, нашла её бедро, погладила кожу лёгкими движениями, которые заставили Люмин задрожать. – Хочешь еще? – прошептал он между поцелуями, и голос его стал ниже, более хриплым. – Сейчас, утром? Люмин чувствовала, как желание поднимается волной внутри, смывая последние остатки утренней сонливости. Вчера всё произошло в тумане эмоций, отчаяния, потребности почувствовать близость после недели пустоты. Сейчас, утром, при дневном свете, это было бы другим – осознанным выбором, а не импульсивным решением. – Да. Хочу. Скарамучча перевернулся, накрывая её своим телом, опираясь на локти, чтобы не придавить весом. Смотрел на неё долго, изучающе, словно запоминал каждую деталь – рассыпанные по подушке волосы, румянец на щеках, губы, припухшие от поцелуев. – Ты красивая. Всегда думал это, но боялся говорить вслух. – Почему боялся? – Потому что слова имеют вес. Делают вещи реальными. – Он наклонился, поцеловал её в шею, прямо под ухом, где кожа была особенно чувствительной. – А я не хотел признавать, что ты значишь больше, чем должна. Люмин обвила руками его шею, притягивая ближе, и ответила на следующий поцелуй с жаром, который удивил её саму. Вчера она была неуверенной, осторожной, боялась сделать что-то не так. Сегодня страх отступил, уступив место желанию, которое разливалось по телу жидким огнём. Скарамучча целовал её шею, ключицы, спускался ниже, и каждое прикосновение его губ оставляло за собой след тепла, превращающий кожу в раскалённое полотно. Люмин запустила пальцы в его волосы, сжала, когда он коснулся особенно чувствительного места, и услышала тихий смешок – он знал, что делает, наслаждался её реакциями. – Ты слишком тихая, – прошептал он, поднимая голову, чтобы посмотреть на неё. – Не стесняйся. Здесь никто не услышит, кроме меня. Люмин хотела возразить, сказать, что не привыкла быть громкой, что это смущает. Но когда его рука скользнула между её ног, нашла то место, которое заставило её вздохнуть резко, громче, чем она планировала, все слова испарились. Он улыбнулся – настоящей улыбкой, без цинизма и сарказма, только удовлетворение от того, что может вызывать такие реакции. – Вот так. Лучше. Дальше всё стало размытым – ощущения, прикосновения, тепло, которое нарастало волнами, накатывая всё сильнее, пока не достигло пика, заставив Люмин выгнуться, сжать простыни в кулаках, закричать его имя так громко, что потом ей стало стыдно. Скарамучча держал её, пока волны удовольствия медленно отступали, оставляя после себя приятную усталость и ощущение полной удовлетворённости. Он лёг рядом, притянул её к себе, и они лежали, переплетённые, дыша учащённо, позволяя сердцебиению постепенно замедлиться. Люмин прижалась щекой к его груди, слушая стук его сердца, который тоже был быстрее обычного. – Это было... – Она искала слова, но не находила достаточно точных, чтобы описать то, что чувствовала. – Знаю. Для меня тоже. – Скарамучча гладил её спину медленными кругами. – Никогда раньше не было так... интенсивно. С кем-либо. Признание было неожиданным, и Люмин подняла голову, посмотрела на него удивлённо. – Правда? – Правда. – Он провёл пальцем по её губам, обводя контур. – Может, потому что ты первая, с кем это действительно что-то значит. Не просто физический акт, а связь. Эмоциональная, не только телесная. Люмин чувствовала, как внутри распускается тепло, не физическое, а другое – эмоциональное, наполняющее места, которые были пусты и холодны всю прошедшую неделю. Она положила голову обратно на его грудь и закрыла глаза, позволяя себе насладиться моментом, редким моментом полного счастья. Они лежали так долго – может, полчаса, может, больше, время потеряло значение. Потом Скарамучча пошевелился, посмотрел на часы на тумбочке. – Уже девять. Голодная? – Немного. – Пошли, приготовлю завтрак. Они встали, и Скарамучча дал Люмин свою толстовку, которая была ей велика и доходила до середины бёдер. Она надела её, и когда спустилась вниз, он уже возился на кухне, доставая из холодильника яйца, бекон, овощи. – Умеешь готовить? – спросила Люмин, устраиваясь на барном стуле у кухонного острова. – Базовые вещи. Не шеф-повар, но и не умру с голоду. – Он разбил яйца в миску, начал взбивать их вилкой. – Омлет подойдёт? – Отлично. Люмин наблюдала, как он готовит, и это было странно интимно – видеть его в домашней обстановке, занимающимся обычными делами. Обычно он был в маске – холодный, отстранённый, контролирующий каждое слово и жест. Сейчас, в утреннем свете кухни, в старой футболке и спортивных штанах, с растрёпанными волосами, он выглядел просто человеком, без всех защитных слоёв. – О чём думаешь? – спросил он, не оборачиваясь, но словно чувствуя её взгляд на себе. – О том, что мне нравится видеть тебя таким. Расслабленным. Настоящим. Скарамучча обернулся, прислонился к столешнице, скрестив руки на груди. – Не привык показывать эту сторону. Обычно предпочитаю держать дистанцию, не давать людям видеть за маской. – Почему со мной по-другому? Он помолчал, обдумывая ответ, потом развернулся обратно к плите, продолжая готовить. – Потому что ты уже видела меня в худшие моменты. Видела, как я был мудаком, как манипулировал, как причинял боль. И всё равно вернулась. – Он перевернул бекон ловким движением запястья. – Нет смысла притворяться с тем, кто знает правду. Завтрак получился на удивление хорошим. Они ели, разговаривая о мелочах – о фильмах, которые хотели посмотреть, о книгах, которые читали в детстве, о местах, где мечтали побывать. Обычные разговоры, которые у них почти не случались раньше, потому что их отношения всегда были слишком интенсивными, слишком загруженными эмоциями, чтобы оставалось место для простоты. После завтрака Скарамучча предложил посмотреть фильм, и они устроились на диване под тёплым пледом. Включили что-то лёгкое, комедию, которая не требовала глубокого погружения. Люмин прижалась к его боку, положив голову на плечо, и он обнял её одной рукой, рисуя ленивые узоры на её руке. Где-то на середине фильма его телефон завибрировал. Скарамучча взял его, посмотрел на экран, нахмурился. – Кто-то важный? – спросила Люмин. – Дотторе. Спрашивает, где я. – Он набрал короткий ответ, положил телефон обратно. – Мы должны были встретиться сегодня, но я забыл. – Хочешь, я уйду? Чтобы ты мог... – Нет. – Скарамучча повернулся к ней, взял за подбородок, заставляя посмотреть на него. – Останься. Пошлю его к чёрту, если надо. Сегодня хочу быть только с тобой. Слова были простыми, но значили больше, чем любые романтические признания. Он выбирал её. Над друзьями, над планами, над привычкой держать всех на расстоянии. Люмин улыбнулась, поцеловала его коротко. – Хорошо. Останусь. Фильм закончился, но они не встали, продолжая лежать на диване, погружённые в ленивую дрёму. Скарамучча гладил её волосы медленно, и Люмин чувствовала, как глаза закрываются сами, усталость прошедшей недели давала о себе знать. Она заснула прямо так, на его плече, и сон был глубоким и спокойным. Проснулась от того, что он осторожно перекладывал её на диван, подкладывая подушку под голову. – Прости, не хотел разбудить. Просто хотел размяться немного. – Который час? – Около трёх. Проспала почти два часа. Люмин потянулась, зевнула, села. За окном всё ещё моросил дождь, превращающий мир в серую акварель. – Мне нужно скоро ехать домой. Родители будут волноваться. Скарамучча сел рядом, взял её руку в свою. – Понимаю. Но перед тем, как уедешь, хочу кое-что сказать. Серьёзность в его тоне заставила Люмин насторожиться. – Что? – То, что произошло между нами – вчера и сегодня – это не было импульсом. Не было просто сексом. – Он смотрел на их переплетённые пальцы, словно искал там ответы на вопросы, которые сам себе задавал. – Для меня это важно. Ты важна. И я хочу попробовать это – нас – по-настоящему. Не игру, не манипуляцию. Настоящие отношения, насколько я способен на них. Люмин чувствовала, как сердце сжимается от переполняющих эмоций. Это было то, чего она хотела услышать месяцы назад, когда только начиналось их токсичное притяжение. Но теперь, после всего, через что они прошли, слова значили ещё больше, потому что были выстраданными, честными. – Я тоже хочу. Хочу попробовать. – Она сжала его руку крепче. – Но мне нужно, чтобы ты был честен. Всегда. Даже когда правда причиняет боль. Потому что ложь или молчание хуже. – Обещаю. Буду честен. – Он поднял её руку к губам, поцеловал костяшки пальцев. – И постараюсь быть лучше. Не обещаю идеальности, но постараюсь не повторять старых ошибок. Они поцеловались, запечатывая договор, заключённый не словами, а чем-то более глубоким. Потом Люмин собралась, переоделась обратно в свою одежду, которая уже высохла после вчерашнего дождя. Скарамучча отвёз её домой, и у подъезда они попрощались ещё одним поцелуем. – Напиши, когда доберёшься до квартиры, – сказал он. – Обещаю. Люмин поднялась домой, где родители смотрели телевизор. Мама подняла глаза, улыбнулась. – Ну как? Помогла Ху Тао с проектом? – Да, всё получилось. Правда, засиделись допоздна, еле-еле глаза открывала утром. Ложь снова, но на этот раз она не чувствовала такой тяжести, как раньше. Может, потому что на этот раз врала не для того, чтобы разрушить себя, а для того, чтобы защитить что-то хрупкое и новое, что только начинало расти между ними. В своей комнате Люмин легла на кровать, взяла телефон. Написала Скарамучче, как и обещала. Потом открыла переписку с Ху Тао, которая бомбардировала её сообщениями с утра. Ху Тао: «Где ты?» Ху Тао: «Люмин, ответь!» Ху Тао: «Если ты с ним, я убью вас обоих» Ху Тао: «Серьёзно, очень волнуюсь» Люмин набрала ответ медленно, подбирая слова. Люмин: «Извини, что не отвечала. Я в порядке. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Можем встретиться завтра?» Ответ пришёл мгновенно: Ху Тао: «Ты была с ним, да? Господи, Люмин» Люмин: «Да. Была. Завтра объясню всё. Обещаю» Ху Тао: «Ладно. Но если он снова сделал тебе больно, я лично ему морду набью» Люмин: «Не сделал. На этот раз правда не сделал» Люмин положила телефон и закрыла глаза. Завтра начнётся новая неделя. Нужно будет вернуться в университет, объясняться с преподавателями о пропущенных парах, наверстывать материал. Нужно будет встретиться с Ху Тао, рассказать правду, выслушать её беспокойство и, возможно, разочарование. Но всё это было завтра. Сегодня, сейчас, она позволила себе просто лежать и вспоминать – его прикосновения, его слова, его обещание попробовать быть лучше. Вспоминать утро, проведённое в его объятиях, завтрак, который он приготовил, фильм, который они смотрели, не обращая внимания на сюжет. Может, это была очередная ошибка. Может, он снова разобьёт её сердце, несмотря на все обещания. Может, через месяц или два она снова окажется на дне, разрушенная и опустошённая. Но может, и нет. Может, на этот раз всё будет по-другому. Может, он действительно способен измениться, если захочет достаточно сильно. Может, их токсичная любовь превратится во что-то более здоровое, более настоящее. Люмин хотела верить в это. Нужно было верить. Потому что альтернатива – жизнь без него – оказалась невыносимой. И если это делало её слабой, зависимой, неспособной отпустить то, что причиняет боль – что ж, она приняла это. Со всеми последствиями. Со всеми рисками. Со всей безумной надеждой на то, что любовь может спасти, исцелить, изменить. Даже если все вокруг говорили обратное. Даже если логика кричала об опасности. Она верила. Хотела верить. И пока вера оставалась жива, оставалась надежда. Хрупкая, как первый лёд на осенней луже. Но существующая.