Часть 27

Две недели прошли в странном подвешенном состоянии, балансируя между осторожной надеждой и постоянной тревогой, которая не отпускала даже в моменты относительного спокойствия. Скарамучча действительно старался быть лучше – писал каждый день, иногда утром с коротким «доброе утро», иногда вечером с вопросом о том, как прошёл день. Встречались чаще, чем раньше, не только поздними вечерами в его доме, но и между парами, в кафе, на прогулках по зимнему парку, где голые деревья покрылись инеем, превращаясь в хрустальные скульптуры. Люмин вернулась в университет в понедельник после того воскресенья, и возвращение оказалось труднее, чем она ожидала. Неделя пропущенных пар превратилась в гору долгов – конспекты, которые нужно было переписать, задания, которые нужно было сдать, объяснения преподавателям, которые смотрели на неё с разочарованием. Она ходила от одного кабинета к другому, извиняясь за отсутствие, придумывая истории о внезапной болезни, о семейных обстоятельствах, о чём угодно, кроме правды. Ху Тао встретила её у входа в университет в тот первый день, и на лице подруги читалась смесь облегчения и разочарования, которую было невозможно скрыть. Они обнялись молча, и Люмин чувствовала, как вина разъедает изнутри – вина за то, что снова предала доверие, снова вернулась к тому, от чего пыталась уйти. – Ты правда вернулась к нему, – сказала Ху Тао, когда они отстранились, и это не было вопросом, а констатацией факта, произнесённой с такой усталостью, что Люмин почувствовала, как сердце сжимается. – После всего. После недели, которую провела в постели, разрушенная. Ты вернулась. – Знаю, что это глупо. Знаю, что разочаровала тебя. – Люмин смотрела в пол, не в силах встретить взгляд подруги. – Но он изменился, Ху Тао. Правда изменился. Обещал попробовать быть лучше, и я вижу, что пытается. Ху Тао вздохнула так тяжело, что казалось, весь воздух вышел из лёгких разом. – Сколько раз я буду слышать это? «Он изменился», «он пытается», «на этот раз всё будет по-другому». – Она взяла Люмин за плечи, заставив посмотреть на себя. – Но ладно. Я устала спорить. Устала пытаться спасти того, кто не хочет быть спасённым. Просто обещай мне одно – когда он снова сделает больно, а он сделает, ты не будешь молчать. Придёшь ко мне. Скажешь. Договорились? – Обещаю. Они пошли на пары вместе, и Ху Тао рассказывала о том, что произошло за неделю отсутствия Люмин – о лекциях, о заданиях, о сплетнях, которые циркулировали в коридорах. Говорила много, заполняя тишину словами, которые помогали не думать о слоне в комнате – о том, что их дружба треснула, что доверие надломилось, что каждое следующее возвращение Люмин к Скарамучче будет отдалять их друг от друга всё больше. В столовой, во время обеда, когда они сидели за обычным столом с Ёимией и Син Цю, дверь открылась, впуская холодный воздух вместе с группой студентов с четвёртого курса. Среди них был Тарталья, окружённый друзьями, смеющийся над чьей-то шуткой. Он вошёл, и его взгляд автоматически проскользнул по столовой, останавливаясь на их столе – на Люмин, которая замерла с вилкой на полпути ко рту. Их глаза встретились, и Люмин увидела, как смех на его лице угасает, уступая место чему-то более тёмному – боли, которую он больше не пытался скрывать. Секунда, две, три – время растянулось, превратив момент в вечность. Потом Тарталья отвернулся первым, резко, почти грубо, и направился к своему столу, больше не глядя в их сторону. Ху Тао проследила за его взглядом, потом посмотрела на Люмин с чем-то похожим на жалость. – Он всё ещё любит тебя. Ты это знаешь, да? – Знаю, – прошептала Люмин, и вина накатила новой волной, тяжёлой и удушающей. – Не хотела причинять ему боль. Но ничего не могу с этим поделать. – Можешь. Просто не хочешь. – Ху Тао вернулась к своей еде, но аппетит явно пропал. – Выбираешь того, кто разрушает тебя, вместо того, кто мог бы сделать счастливой. Это выбор, Люмин. Твой выбор. Остаток дня прошёл в попытках догнать упущенное – Люмин переписывала конспекты в библиотеке, сидела над заданиями, которые должны были быть сданы неделю назад. Материал казался непроницаемым, слова сливались в бессмысленный поток символов, формулы не желали складываться в логические цепочки. Голова раскалывалась от усталости и напряжения, глаза слезились от яркого света ламп, спина ныла от часов, проведённых в неудобной позе. Вечером Скарамучча написал, как и обещал. Скарамучча: «Как день? Справилась с возвращением?» Простой вопрос, заботливый даже, и Люмин чувствовала, как тепло разливается по груди, вытесняя усталость и тревогу. Люмин: «Тяжело. Много пропустила. Не знаю, как всё наверстать» Скарамучча: «Хочешь помощи? Могу объяснить что-то, если нужно» Предложение было неожиданным – Скарамучча никогда раньше не предлагал помочь с учёбой, всегда держал эту часть жизни отдельно от их отношений. Люмин: «Правда?» Скарамучча: «Да. Я неплохо разбираюсь в экономике. Могу помочь с чем-то конкретным, если хочешь» Люмин: «Спасибо. Правда спасибо. Но сегодня уже поздно, голова не варит» Скарамучча: «Тогда отдыхай. Завтра встретимся, позанимаемся вместе, если нужно» Люмин: «Хорошо. Спокойной ночи» Скарамучча: «Спокойной» Люмин положила телефон и прислонилась спиной к стулу, закрыв глаза. Может, Ху Тао ошибалась. Может, он действительно менялся, становился лучше, учился заботиться не только о себе. Может, на этот раз всё будет по-другому. Следующие дни подтвердили эту надежду – Скарамучча действительно помогал с учёбой, встречался с ней в библиотеке после своих пар, объяснял материал терпеливо, не раздражаясь, когда она не понимала с первого раза. Сидел рядом, показывая, как решать задачи, как строить графики, как анализировать экономические модели. Его близость отвлекала – запах одеколона, тепло тела, случайные прикосновения рук, когда он тянулся через стол, чтобы указать на что-то в учебнике. Но он оставался сосредоточенным, не позволял занятиям превратиться в что-то другое. – Ты хороший учитель, – сказала Люмин в конце одной из таких сессий, когда они собирали книги, готовясь уходить. – Не знала, что ты умеешь так объяснять. Скарамучча пожал плечами, но на губах играла лёгкая улыбка – не циничная, не саркастичная, просто довольная. – Раньше помогал брату с домашкой, когда были младше. До того, как мы начали ненавидеть друг друга. – Он замолчал, словно вспоминая что-то давнее и болезненное. – Нравилось объяснять, делать так, чтобы сложное становилось простым. Потом забыл об этом. – Может, стоит вспомнить? – Люмин взяла его за руку, переплела пальцы с его пальцами. – У тебя получается. И мне правда помогает. – Тогда буду помогать. Пока ты нуждаешься. – Он поднёс её руку к губам, поцеловал костяшки пальцев нежно. – Хочу, чтобы ты не проваливала сессию. Не хочу быть причиной твоих неудач. Слова грели, и Люмин позволила себе поверить, что всё действительно налаживается, что они движутся в правильном направлении. Вечерами они встречались у него дома, и иногда занимались, иногда просто смотрели фильмы, иногда разговаривали о вещах, которые раньше не обсуждали – о мечтах, которые казались недостижимыми, о страхах, которые просыпались посреди ночи, о детстве, которое у обоих было не самым счастливым. Скарамучча рассказал больше о семье – о холодных родителях, которые любили условно, только когда он был успешен и удобен. О брате, зависть которого превратилась в ненависть, разрушив любую возможность нормальных отношений. О чувстве, что он никогда не был достаточно хорош, что любая ошибка карается отстранением, холодом, равнодушием. Люмин слушала, и внутри росла нежность, смешанная с болью за него – за ребёнка, которого научили не доверять, не открываться, защищаться холодом и цинизмом. Она обнимала его, когда рассказы становились особенно тяжёлыми, и он принимал эти объятия, прижимаясь к ней, позволяя себе быть уязвимым в редкие моменты, когда защитные стены опускались. В пятницу, через две недели после их воссоединения, Люмин возвращалась из университета и наткнулась на Тарталью у выхода. Он стоял у стены, разговаривая по телефону, и когда увидел её, быстро закончил разговор, сунув телефон в карман. Секунду они стояли, глядя друг на друга, и Люмин не знала, что сказать, как начать разговор после того молчания, которое установилось между ними. – Привет, – сказал Тарталья первым, и голос его был ровным, без упрёков, но и без прежней теплоты. – Давно не виделись. – Привет. Да, давно. – Люмин переступила с ноги на ногу, чувствуя себя неловко под его взглядом. – Как дела? – Нормально. Учёба, спорт, всё как обычно. – Он помолчал, потом добавил тише: – Слышал, ты вернулась к нему. – Да. – Не было смысла отрицать. – Вернулась. Тарталья кивнул медленно, и на лице отразилось что-то похожее на печаль и принятие одновременно. – Понятно. Надеюсь, он действительно изменился, как ты думаешь. Надеюсь, не сделает тебе больно снова. – Он старается. Правда старается. – Верю. – Тарталья шагнул ближе, и голос его стал мягче, почти умоляющим. – Но если что-то пойдёт не так, если он снова... ты знаешь, где меня найти. Всегда можешь прийти. Я не откажу в помощи, даже после всего. Люмин смотрела на него, на его лицо, где читалась искренняя забота, лишённая эгоизма или скрытых мотивов. Тарталья не пытался переубедить её, не говорил «я же говорил», не давил на чувство вины. Просто предлагал поддержку, безусловную и чистую. – Спасибо. Правда спасибо, Тарталья. Ты слишком хороший для меня. – Не слишком. Просто забочусь. – Он улыбнулся грустно, повернулся, чтобы уйти, но у выхода остановился, обернулся. – Кстати, Люмин. Я всё ещё люблю тебя. Не могу перестать, как ни пытаюсь. Но это моя проблема, не твоя. Не чувствуй себя виноватой из-за этого. Он ушёл, оставив её одну у входа в университет, где холодный декабрьский ветер пробирал до костей. Люмин стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри борются противоречивые эмоции – вина за то, что причиняет боль человеку, который не заслуживает её, благодарность за его безусловную поддержку, смутное сожаление о дороге, по которой не пошла. Вечером она рассказала Скарамучче о встрече с Тартальей, опустив признание в любви, но упомянув предложение помощи. Скарамучча слушал молча, и на лице его невозможно было прочитать эмоции. – Он хороший человек, – сказал он наконец, когда Люмин закончила рассказ. – Слишком хороший. Ты это знаешь, да? – Знаю. – Иногда думаю, что тебе было бы лучше с ним. Он дал бы тебе стабильность, заботу, всё то, что я не умею давать. – Скарамучча смотрел в окно, где начинал падать первый снег, превращая город в белую сказку. – Но ты выбрала меня. Не понимаю почему, но выбрала. Люмин подошла, обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. – Потому что люблю тебя. Не его. Тебя. Со всеми твоими недостатками, со всей сложностью. Просто тебя. Скарамучча положил руки на её руки, сжал крепко. – Не заслуживаю этого. Но постараюсь стать тем, кто заслуживает. Обещаю. Они стояли так долго, глядя на падающий снег, который укрывал мир белым одеялом, скрывая всё уродливое и грязное под чистой поверхностью. Люмин хотела верить в его обещание. Хотела верить, что любовь может изменить, исцелить, сделать лучше. И пока снег падал, пока они стояли, обнявшись, в тепле его дома, отгороженные от холодного мира снаружи, эта вера казалась не такой наивной. Казалось, что всё возможно. Что они смогут. Что на этот раз всё будет по-другому. Даже если глубоко внутри, в месте, которое Люмин старалась не слушать, тихий голос нашёптывал, что это иллюзия. Что снег растает. Что под белой поверхностью всё та же грязь. Что люди не меняются так быстро, так легко. Что паттерны, заложенные годами, не ломаются за две недели хорошего поведения. Но голос был тихим. А надежда – громкой. И Люмин выбрала слушать надежду. Потому что выбор был уже сделан. Дороги назад не было. Только вперёд, в неизвестность. Которая могла оказаться как спасением, так и окончательной катастрофой. Время покажет. Но время – жестокий учитель. Оно не торопится с ответами. Заставляет ждать. Страдать. Надеяться. И только потом показывает правду. Когда уже слишком поздно что-то менять.