Часть 29

Утро после вечеринки началось с ощущения тяжести, которая давила на плечи даже до полного пробуждения. Люмин открыла глаза и обнаружила, что Скарамуччи нет рядом – простыни с его стороны остыли, говоря о том, что он встал давно. Из кухни доносились звуки – шипение сковороды, запах кофе и чего-то жареного. Она натянула его худи, которое валялось на полу, и спустилась босиком, морозная плитка обжигала ступни приятным холодом. Скарамучча стоял у плиты, готовя яичницу, и выглядел сосредоточенным на процессе. Услышав её шаги, обернулся, и на лице мелькнула улыбка – не широкая, но настоящая. – Проснулась. Думал, будешь спать до обеда. – Он выключил плиту, переложил яичницу на тарелки. – Садись, позавтракаем. Они ели молча первые несколько минут, и тишина была не комфортной, а напряжённой, наполненной невысказанными мыслями, которые висели в воздухе, требуя внимания. Люмин думала о вчерашнем – о той девушке у окна, о флирте, который Скарамучча назвал светской беседой, о собственной ревности, которая вспыхнула так остро, что обожгла изнутри. Думала о том, как быстро он переключился на неё после, как страстно занимался любовью, словно доказывая что-то. Но доказательства в постели не отменяли того, что произошло на вечеринке. – Ты молчишь, – заметил Скарамучча, отодвигая пустую тарелку. – Всё ещё злишься из-за вчерашнего? – Не злюсь. Просто думаю. – Люмин положила вилку, посмотрела на него прямо. – Ты правда не понимаешь, почему меня это задело? Или притворяешься? Скарамучча откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и выражение его лица стало более закрытым, защитным. – Понимаю, что тебя задело. Но не понимаю, почему это такая большая проблема. Это была просто беседа, Люмин. Ничего больше. – Для тебя просто беседа. Для меня – ты флиртовал с другой девушкой, пока я сидела одна, чувствуя себя лишней на вечеринке, где не знаю почти никого. – Голос Люмин становился громче, эмоции прорывались сквозь попытки контролировать их. – Ты обещал, что мы вместе. Что я твоя девушка. А потом первая же красивая девушка подходит, и ты забываешь о моём существовании! – Я не забывал! – Скарамучча повысил голос в ответ, и в глазах его вспыхнуло раздражение. – Ты драматизируешь. Поговорил десять минут – и сразу измена, предательство, конец света! – Не о времени речь! О том, как ты это делал! – Люмин встала, не в силах сидеть спокойно. – Ты улыбался ей. Той особенной улыбкой. Не отстранялся, когда она трогала тебя. Словно наслаждался вниманием. – Потому что наслаждался! – Скарамучча тоже встал, и теперь они стояли по разные стороны стола, как противники на ринге. – Мне нравится внимание. Нравится, когда люди находят меня интересным. Это часть того, кто я есть. Ты знала это с самого начала! – Знала, что ты играешь с людьми. Не знала, что будешь продолжать, когда мы вместе! – Слёзы подступили к глазам, но Люмин не давала им пролиться, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. – Ты обещал быть лучше. Обещал попытаться! – Я пытаюсь! – Скарамучча ударил ладонью по столу, и звук эхом отразился в кухне. – Господи, Люмин, я привёз тебя на вечеринку. Представил как свою девушку. Публично сказал всем, что мы вместе. Разве этого недостаточно?! – Недостаточно, если ты всё равно флиртуешь с другими! – Люмин обошла стол, подошла ближе, и теперь их разделял всего метр. – Что мне делать с тем, что я видела? Забыть? Притвориться, что всё нормально? – Да! Именно это! Потому что ничего не было! – Скарамучча провёл рукой по лицу, и в жесте читалась усталость, раздражение, что-то ещё, что Люмин не могла определить. – Ты создаёшь проблему из воздуха. Ревнуешь без причины. – У меня есть причины! Твоё прошлое – сплошная череда девушек, которых ты использовал и бросил! – Слова вырвались прежде, чем Люмин успела их остановить, и она увидела, как лицо Скарамуччи изменилось – стало холоднее, закрытее. – Значит, дело в этом. Ты не веришь мне. Думаешь, что я такой же с тобой, как был с остальными. – Его голос стал тише, опаснее. – Зачем тогда вернулась? Зачем согласилась быть со мной, если не веришь ни единому слову? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и обвиняющий. Люмин смотрела на него, и внутри бушевали противоречивые эмоции – злость, обида, любовь, страх потерять его. Всё смешалось в один невыносимый клубок, который давил на грудь, мешал дышать. – Потому что люблю тебя, – выдавила она наконец, и голос дрожал. – Потому что хочу верить, что ты изменился. Но ты не даёшь мне повода верить, когда делаешь такие вещи! Скарамучча смотрел на неё долго, и что-то в его взгляде сломалось – гнев уступил место чему-то более сложному. – Не знаю, как тебе доказать. Не знаю, что ещё сделать, чтобы ты поверила. – Он шагнул к двери, взял куртку. – Мне нужно выйти. Подумать. Не могу сейчас находиться здесь. – Ты уходишь? Посреди разговора? – Паника вспыхнула в груди Люмин, острая и жгучая. – Да. Потому что если останусь, скажу что-то, о чём пожалею. – Скарамучча натянул куртку, не глядя на неё. – Побудь здесь, если хочешь. Или уходи. Решай сама. Он вышел, и дверь закрылась за ним с глухим щелчком, оставив Люмин одну в его доме, где тишина давила невыносимым грузом. Она стояла посреди кухни в его худи, босиком, и чувствовала, как слёзы наконец прорываются, текут горячими дорожками по щекам. Всё пошло не так. Вместо разговора получилась ссора, вместо понимания – взаимные обвинения, вместо близости – холодный уход посреди конфликта. Люмин вернулась в спальню, оделась механически, собрала свои вещи. Хотела уйти, хлопнуть дверью в ответ, показать, что тоже может уйти первой. Но ноги не слушались, приковывая к месту. Она села на край кровати, где ещё хранилось тепло их тел, и смотрела в стену, пытаясь понять, что делать дальше. Телефон лежал рядом, и Люмин взяла его машинально, открыла переписку с Ху Тао. Хотела написать, рассказать, что случилось, попросить совета. Но что она скажет? Что снова поссорилась с ним из-за ревности? Что он ушёл, оставив её одну? Ху Тао скажет «я же говорила», и это будет правдой, болезненной и неоспоримой. Вместо этого Люмин легла обратно на кровать, зарываясь лицом в подушку, которая пахла им. Закрыла глаза и позволила себе просто лежать, не думая, не анализируя, просто существуя в этом моменте боли и растерянности. Часы на тумбочке показывали час дня, когда она услышала звук открывающейся двери внизу. Шаги на лестнице, медленные, тяжёлые. Дверь в спальню открылась, и Скарамучча вошёл, остановившись на пороге. Выглядел уставшим, волосы мокрые от растаявшего снега, щёки красные от мороза. – Ты не ушла, – сказал он, и в голосе звучало что-то похожее на облегчение. – Хотела. Но не смогла. – Люмин села, обхватив колени руками. – Куда ходил? – Гулял. По парку. Думал. – Скарамучча вошёл, сел рядом на кровать, оставляя между ними небольшое расстояние. – Ты права. Я был неправ. Слова застали Люмин врасплох – Скарамучча редко признавал свою неправоту так прямо, без оговорок и оправданий. – Правда? – Да. – Он посмотрел на неё, и в глазах читалась искренность, которую невозможно было подделать. – Я флиртовал с ней. Не осознавая, может, но флиртовал. Это старая привычка, часть того, как я взаимодействую с людьми. Но это не оправдание. Ты моя девушка. Я не должен был делать это, особенно на твоих глазах. Люмин смотрела на него, и что-то внутри размягчалось под весом его признания. – Почему ты это делаешь? Зачем тебе внимание других, если я здесь? Скарамучча помолчал, обдумывая ответ, и когда заговорил, голос был тише, более уязвимым. – Потому что привык измерять свою ценность вниманием других. Чем больше людей находят меня интересным, привлекательным, достойным – тем больше я чувствую себя кем-то. – Он посмотрел на свои руки. – Знаю, это нездорово. Психолог когда-то говорил мне то же самое. Но изменить сложно. Это въелось в кости годами. – Но ты можешь попробовать? Ради нас? – Люмин придвинулась ближе, взяла его руку в свою. – Я не прошу быть идеальным. Просто... дай мне чувствовать, что я важнее. Что моего внимания достаточно. – Попробую. Обещаю попробовать. – Скарамучча переплёл пальцы с её пальцами. – Но тебе тоже нужно работать над доверием. Не каждый разговор с девушкой – флирт. Не каждая улыбка – предательство. – Знаю. Постараюсь. – Люмин прижалась к его плечу, и усталость навалилась волной, тяжёлой и всепоглощающей. – Устала ссориться. Устала бояться, что потеряю тебя. – Не потеряешь. Никуда не денусь. – Он поцеловал её в макушку, обнял одной рукой. – Мы справимся. Просто нужно время, терпение. Они сидели так долго, молча, находя утешение в близости, которая оставалась, несмотря на конфликты и недопонимания. Потом Скарамучча наклонился, поцеловал её – медленно, извиняющимся поцелуем, который говорил больше, чем слова. Люмин ответила, позволяя себе забыть об утренней ссоре, о боли, о страхах. Они легли на кровать, и близость пришла естественно, без спешки, как примирение после бури. Скарамучча был нежен, внимательнее обычного, целовал каждый сантиметр кожи, словно извиняясь за причинённую боль. Люмин отвечала, открываясь ему полностью, давая то, что он искал – прощение, принятие, любовь, которая была сильнее всех ошибок. После они лежали, переплетённые, и Скарамучча гладил её волосы медленно, ритмично, как колыбельную. – Не уходи больше посреди ссоры, – попросила Люмин тихо. – Когда ты уходишь, мне кажется, что всё кончено. Что ты не вернёшься. – Ухожу, потому что боюсь сказать что-то непоправимое. Боюсь, что в гневе разрушу то, что пытаюсь построить. – Его рука остановилась на её спине. – Но ты права. Буду стараться оставаться. Разговаривать, даже когда злюсь. – Обещаешь? – Обещаю. Они заснули в послеполуденном свете, который пробивался сквозь шторы, рисуя полосы на белых простынях. Сон был глубоким, без кошмаров, но, когда Люмин проснулась несколько часов спустя, чувство тревоги всё ещё не отпускало полностью. Ссора разрешилась, но трещина осталась – маленькая, почти незаметная, но существующая. И Люмин знала, что со временем маленькие трещины имеют свойство расти, превращаясь в пропасти, через которые невозможно перебросить мост. Но пока он был рядом, пока его рука лежала на её талии, пока его дыхание щекотало кожу на затылке, она могла притворяться, что трещины не существует. Что всё будет хорошо. Что любовь достаточно сильна, чтобы залатать любые повреждения. Даже если реальность шептала обратное. Даже если опыт показывал, что паттерны повторяются. Даже если где-то глубоко внутри она знала – это только начало. Первая серьёзная ссора. За ней последуют другие. Каждая сильнее предыдущей. Каждая оставляющая более глубокие раны. Пока не останется ничего, кроме шрамов.