Часть 33

Январь начался с обманчивого спокойствия, которое окутывало их отношения словно тонкий лёд на весеннем озере – с виду прочный, но готовый треснуть под малейшим давлением. Первая неделя каникул прошла в ленивом блаженстве, когда время растягивалось и теряло значение, превращая дни в бесконечную череду утренних завтраков в постели, долгих прогулок по заснеженному городу, вечеров под пледом с фильмами, которые никто толком не смотрел. Люмин чувствовала себя так, словно наконец-то получила те отношения, о которых мечтала – без драмы, без конфликтов, просто двое людей, наслаждающихся обществом друг друга. В субботу второй недели января, когда они лежали на диване в доме Скарамуччи, переплетённые в ленивых объятиях, он неожиданно сказал: – Мне нужно уехать к родителям на две недели. Отец настаивает, хочет обсудить планы после выпуска, познакомить с кем-то из своих деловых партнёров. Люмин приподнялась на локте, посмотрела на него с удивлением, которое быстро сменилось тревогой. – Две недели? Это долго. Когда уезжаешь? – В понедельник. Извини, что говорю так поздно, сам узнал только вчера. – Скарамучча провёл рукой по её спине успокаивающе. – Не хочу ехать, но отказаться нельзя. Знаешь, какой отец – когда приказывает, спорить бесполезно. – Понимаю. Просто... две недели без тебя. – Люмин попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. – Буду скучать. – Я тоже. Но буду писать каждый день, звонить, когда смогу. – Он притянул её ближе, поцеловал в макушку. – Время пролетит быстро, увидишь. Воскресенье они провели вместе, пытаясь уместить в один день максимум близости, словно запасаясь теплом на предстоящее расставание. Скарамучча был внимательнее обычного, заботливым в мелочах – готовил её любимый завтрак, включал музыку, которую она любила, держал за руку постоянно, даже когда они просто сидели на диване. Вечером они занимались любовью медленно, растягивая каждое прикосновение, каждый поцелуй, словно пытаясь запомнить ощущения настолько глубоко, чтобы их хватило на две недели разлуки. После они лежали в темноте, и Люмин слушала биение его сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к норме. – Обещаешь писать? Каждый день? — спросила она тихо, боясь показаться навязчивой, но не в силах сдержать потребность в уверенности. – Обещаю. Может, не сразу буду отвечать, если родители загрузят делами, но напишу обязательно. – Скарамучча поцеловал её в лоб. – Не исчезну, как в прошлый раз. Усвоил урок. В понедельник утром Люмин проводила его, и расставание было труднее, чем она ожидала. Стояла у его машины, кутаясь в куртку от январского холода, и чувствовала, как внутри растёт необъяснимая тревога, которую не получалось рационализировать. – Две недели – это ничего, – сказал Скарамучча, обнимая её последний раз. – Быстро пролетят. А потом вернусь, и у нас ещё останется неделя каникул, которую проведём вместе. – Хорошо. Езжай осторожно. – Люмин потянулась, поцеловала его долго, не желая отпускать. – Напишу, когда приеду. Он уехал, и Люмин смотрела, как машина исчезает за поворотом, уносяс собой ощущение безопасности и стабильности, которое она успела ассоциировать с его присутствием. Вернулась домой, где родители радовались, что дочь наконец-то проведёт время с семьёй, а не пропадает неизвестно где с неизвестно кем. Люмин улыбалась, соглашалась на совместный просмотр фильмов и семейные ужины, но мысли были далеко – там, где Скарамучча ехал по зимней дороге, к родителям, которых он не любил, к миру, который был ему чужд. Скарамучча написал вечером того же дня, как и обещал. Скарамучча: «Приехал. Дорога была долгой, устал. Родители уже начали с расспросов и планов. Скучаю» Люмин: «Я тоже скучаю. Отдыхай, напиши завтра» Скарамучча: «Обязательно. Спокойной ночи» Люмин: «Спокойной» Короткий обмен сообщениями, но он согрел, дал надежду, что всё будет хорошо. Люмин легла спать с телефоном рядом, проверив в последний раз, нет ли новых сообщений. Вторник прошёл без весточек от него. Люмин проверяла телефон каждые полчаса, оправдывая молчание тем, что родители, наверное, действительно загрузили его делами, встречами, разговорами. К вечеру не выдержала, написала сама: Люмин: «Привет. Как дела? Как прошёл день?» Сообщение было прочитано через два часа, но ответа не последовало. Люмин смотрела на статус «прочитано» и чувствовала, как знакомая тревога поднимается волной, сжимая горло. Он видел. И не ответил. Почему? Среда началась с того же молчания. Люмин пыталась отвлечься – встретилась с Ху Тао в кафе, они болтали о сессии, о планах на остаток каникул, но мысли постоянно возвращались к телефону, который лежал на столе экраном вверх, показывая пустоту уведомлений. – Ты снова проверяешь телефон каждые пять минут, – заметила Ху Тао, когда Люмин в третий раз за десять минут взглянула на экран. – Он не пишет? – Уехал к родителям в понедельник. Обещал писать каждый день. Написал один раз в первый день, и всё. – Люмин положила телефон экраном вниз, пытаясь физически оторваться от навязчивой привычки. – Наверное, занят. Родители, дела. – Или повторяет старый паттерн, – Ху Тао сказала это мягко, без осуждения, но слова резали точно. – Обещает, потом исчезает. Ты же знаешь, как это работает. – Нет. На этот раз по-другому. Последний месяц был хорошим, он действительно менялся. – Люмин защищала его автоматически, хотя внутри сомнения грызли всё сильнее. – Надеюсь, ты права. Просто... будь готова к худшему. На всякий случай. Вечером среды, когда Люмин уже почти смирилась с молчанием, пришло сообщение: Скарамучча: «Извини за молчание. Родители не дают продыху. Встречи, переговоры, обеды с партнёрами. Только сейчас вырвался в свою комнату. Как ты?» Облегчение было настолько сильным, что Люмин почувствовала, как напряжение вытекает из тела разом, оставляя приятную слабость. Люмин: «Нормально. Скучаю. Беспокоилась, что ты не пишешь» Скарамучча: «Извини. Правда не было времени. Постараюсь писать чаще» Люмин: «Хорошо. Как там у родителей? Терпимо?» Скарамучча: «Как обычно. Отец недоволен всем, мать делает вид, что всё прекрасно. Классика» Люмин: «Держись. Осталась неделя с небольшим» Скарамучча: «Считаю дни. Хочу вернуться к тебе» Переписка закончилась тёплыми пожеланиями спокойной ночи, и Люмин заснула спокойнее, чем предыдущие две ночи. Он не забыл. Просто занят. Всё нормально. Но четверг, пятница и выходные прошли снова в молчании. Люмин писала короткие сообщения – «как дела?», «думаю о тебе», «надеюсь, всё хорошо» – и они оставались прочитанными, но без ответов. К воскресенью тревога переросла в настоящую панику, которая не давала спать по ночам и превращала дни в муку ожидания. В понедельник, ровно через неделю после его отъезда, Люмин не выдержала и позвонила. Гудки тянулись бесконечно, и она уже собиралась повесить трубку, когда он наконец ответил. – Алло? – Голос был уставшим, отстранённым. – Скарамучча, это я. Ты не отвечаешь на сообщения уже четыре дня. Что происходит? – Люмин пыталась не звучать истерично, но голос дрожал. – Извини. Много всего. Устал. – Короткие предложения, без объяснений, без тепла. – Но ты же обещал писать. Обещал не исчезать. – Слёзы подступали к глазам, но она удерживала их усилием воли. – Знаю. Просто... здесь всё сложно. Родители давят, отец хочет, чтобы я пошёл в его компанию после выпуска, мать устраивает встречи с дочерьми её подруг. Голова раскалывается от всего этого. – В голосе прозвучало раздражение, направленное не на неё, но это не делало легче. – Понимаю. Но мне нужно знать, что с тобой всё в порядке. Хотя бы короткое сообщение раз в день. Это не так много просить, правда? – Люмин села на край кровати, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки. – Люмин, не могу сейчас об этом говорить. Устал. Напишу позже, хорошо? – Тон был таким, словно она была обузой, лишней проблемой в его и без того стрессовом дне. – Хорошо. Напиши, когда сможешь. – Голос сломался на последнем слове. – Ага. Пока. Он повесил трубку, и Люмин сидела, глядя на экран, где высвечивалась длительность разговора – одна минута сорок секунд. Меньше двух минут на разговор после недели молчания. Меньше двух минут, чтобы объяснить, почему он игнорировал все её сообщения. Слёзы, которые она удерживала во время разговора, полились свободно. Люмин легла на кровать лицом в подушку и плакала тихо, чтобы родители не услышали. Всё повторялось. Обещания, близость, потом исчезновение. Паттерн, который она так хотела верить, что разрушился, оказался живым и здоровым. Следующие дни прошли в мучительном ожидании сообщений, которые не приходили. Люмин проверяла телефон каждые несколько минут, писала короткие вопросы, которые оставались прочитанными, но без ответов. Перестала есть нормально, сон стал беспокойным и прерывистым. Родители начали замечать изменения, спрашивали, всё ли в порядке, но Люмин отмахивалась, придумывая отговорки про головную боль или усталость. Ху Тао звонила каждый день, проверяя, и Люмин благодарила судьбу за подругу, которая не бросила, несмотря на все разочарования. – Он всё ещё не пишет? – спросила Ху Тао в очередной вечерний звонок. – Нет. Прочитал последнее сообщение два дня назад. С тех пор тишина. – Люмин лежала на кровати, глядя в потолок. – Не знаю, что делать. Писать снова? Звонить? Или ждать? – Не делай ничего. Он знает, что ты ждёшь. Если хочет написать – напишет. Если нет – значит, показывает своё истинное лицо. – Ху Тао вздохнула. – Прости, что говорю это, но ты заслуживаешь лучшего. Кого-то, кто не будет играть в эти игры. – Знаю. Но не могу перестать надеяться, что он вернётся, объяснит, что было недоразумение. – Надежда – это хорошо. Но не позволяй ей ослеплять тебя. Смотри на действия, а не на обещания. В пятницу, за три дня до его запланированного возвращения, пришло короткое сообщение: Скарамучча: «Вернусь в понедельник, как планировали. Поговорим» Всего два предложения после десяти дней почти полного молчания. Люмин смотрела на экран, и внутри боролись радость от того, что он хотя бы написал, и страх от слова «поговорим», которое редко предвещало что-то хорошее. Люмин: «Хорошо. Жду» Ответа не последовало. Выходные были самыми долгими в её жизни. Люмин не могла ни на чём сосредоточиться, перебирала в голове возможные сценарии предстоящего разговора – от лучшего, где он извинится и объяснит, что родители действительно не давали времени, до худшего, где он скажет, что передумал, что отношения слишком тяжёлые, что хочет расстаться. В понедельник утром Скарамучча написал: Скарамучча: «Приехал. Могу заехать к тебе вечером, около семи?» Люмин: «Да. Буду ждать» День тянулся невыносимо медленно. Люмин пыталась занять себя чем угодно, но ничего не помогало отвлечься от часов, которые двигались со скоростью улитки. К семи вечера она была на грани нервного срыва, проверив свой внешний вид в зеркале раз двадцать, переодевшись три раза, не в силах решить, что надеть. В семь ноль пять её телефон завибрировал: Скарамучча: «Я у подъезда» Люмин спустилась, сердце колотилось так громко, что казалось, весь мир слышит. Скарамучча стоял у машины, и выглядел он уставшим – тёмные круги под глазами, волосы чуть длиннее, чем были, лицо более худое. Две недели явно не прошли для него легко. – Привет, – сказал он, когда она подошла, и голос был ровным, почти официальным. – Привет. – Люмин хотела обнять его, но что-то в его позе останавливало – руки в карманах, плечи напряжены, взгляд отстранённый. – Давай сядем в машину. Поговорим. Они сели, и тишина повисла тяжёлая. Скарамучча смотрел прямо перед собой, не глядя на неё, и Люмин чувствовала, как страх сжимает горло, мешая дышать. – Слушай, – начал он наконец, и тон был таким, каким люди начинают тяжёлые разговоры. – Эти две недели у родителей... заставили меня многое переосмыслить. – О чём ты? – Люмин повернулась к нему полностью, пытаясь поймать его взгляд. – О нас. О том, что, между нами. – Скарамучча наконец посмотрел на неё, и в глазах читалось что-то холодное, отстранённое. – Я не готов к отношениям, Люмин. Думал, что готов, пытался быть, но нет. Это слишком тяжело. Слова ударили как физический удар, вышибая воздух из лёгких. – Что? Но мы же... последний месяц был хорошим. Ты говорил, что хочешь быть вместе. – Голос дрожал, угрожая сорваться на крик. – Знаю, что говорил. Но там, вдали от тебя, понял, что это не работает. Ты требуешь слишком много – внимания, времени, постоянных заверений. Я не могу дать это. Не хочу дать. – Скарамучча говорил ровно, словно зачитывал заготовленную речь. – Я требую слишком много? Я просила писать раз в день! Раз в день, Скарамучча! Это не требование, это минимум! – Слёзы полились, и Люмин не пыталась их сдержать. – Для меня это много. Мне нужна свобода, пространство. С тобой я чувствую себя задыхающимся, словно на мне постоянно висит груз ответственности. – Его голос был холодным, безжалостным. – Мне нужно подумать. О нас. О том, хочу ли я продолжать это. – Значит, что? Ты хочешь расстаться? – Люмин смотрела на него сквозь слёзы, отчаянно ища хоть какой-то признак того, что он передумает. – Не знаю. Мне нужно время. Побыть одному. Понять, что я хочу. – Сколько времени? – Не знаю. Тишина была оглушающей. Люмин сидела, переваривая услышанное, и всё внутри кричало, что это неправильно, что нельзя просто взять и сказать «мне нужно время» после месяца близости и обещаний. – Хорошо, – сказала она наконец, открывая дверь машины. – Думай. Но не жди, что я буду ждать бесконечно. Она вышла и пошла к подъезду, не оглядываясь, хотя каждая клетка тела кричала обернуться, вернуться, попытаться переубедить. Но гордость и боль были сильнее. Он не звал её обратно, не пытался остановить. Просто сидел в машине, и когда Люмин обернулась у входа в подъезд, он уже уезжал. Поднялась домой, прошла мимо родителей, заперлась в комнате и легла на кровать, глядя в потолок. Внутри была пустота, холодная и всепоглощающая. Он вернулся не для того, чтобы быть вместе. Вернулся, чтобы отстраниться ещё больше. И худшее – она не знала, вернётся ли он вообще.