Часть 34

Неделя после возвращения Скарамуччи превратилась в размытое пятно боли и ожидания, которое не имело чётких границ между днями и ночами. Люмин существовала в режиме автопилота – просыпалась, ела, потому что родители заставляли, смотрела в телефон, где молчание было оглушающим, ложилась спать с надеждой, что завтра что-то изменится. Но ничего не менялось. Скарамучча не писал, не звонил, словно испарился из её жизни так же внезапно, как когда-то ворвался в неё. Ху Тао приезжала каждый день, приносила еду, которую Люмин не могла заставить себя съесть, сидела рядом, не требуя разговоров, просто присутствуя. Её молчаливая поддержка была единственным, что удерживало Люмин от полного погружения в пучину отчаяния. – Ты должна есть, – настаивала Ху Тао в пятницу, когда принесла суп, который приготовила сама. – Иначе заболеешь по-настоящему, и тогда будет хуже. – Не могу. Всё застревает в горле. – Люмин сидела на кровати, обхватив колени руками, глядя в пустоту. – Тогда хотя бы пару ложек. Ради меня. Люмин съела несколько ложек через силу, и Ху Тао выглядела облегчённой хотя бы от этого маленького прогресса. Они сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем часов на стене, пока Ху Тао не нарушила молчание вопросом, который висел в воздухе давно: – Ты пыталась ему написать? – Один раз. В среду. Спросила, как он, нужно ли ему ещё время. – Люмин достала телефон, показала переписку, где её сообщение осталось прочитанным, но без ответа. – Прочитал в тот же день. Не ответил. – Мудак, – выдохнула Ху Тао с такой злостью, что Люмин почти улыбнулась. – Законченный мудак. Если ему нужно время – пусть, но игнорировать тебя полностью? Это жестоко. – Может, так он и решает. Молчанием. Показывает, что всё кончено, не говоря об этом прямо. – Люмин положила телефон обратно, и рука дрожала. – Может, мне стоит просто принять и двигаться дальше. – Может, стоит. Но ты не готова. Я вижу. – Ху Тао взяла её за руку. – Дай себе время погоревать. Но обещай, что не будешь разрушать себя полностью. Обещай, что, если станет совсем плохо, ты скажешь. Мне или родителям. Кому угодно. – Обещаю. Но обещание было пустым, произнесённым автоматически, чтобы успокоить подругу. Потому что внутри Люмин уже разрушалась, по кусочку, медленно, но неуклонно. В субботу вечером, когда она лежала в кровати, бессмысленно листая социальные сети, телефон завибрировал. Сердце подпрыгнуло – может, он? Может, наконец написал? Но это был Тарталья. Тарталья: «Привет, Люмин. Знаю, что мы давно не общались. Слышал через общих знакомых, что у тебя тяжёлые времена. Просто хотел сказать – если нужно поговорить, я здесь. Без осуждения, без «я же говорил». Просто как друг» Люмин смотрела на сообщение долго, и что-то внутри размягчалось под весом его заботы, которая была искренней даже после всего, что между ними произошло. Она не заслуживала его доброты, но принимала её, потому что тонула, а Тарталья протягивал спасательный круг. Люмин: «Спасибо. Правда спасибо. Может, как-нибудь встретимся» Тарталья: «Когда захочешь. Просто скажи» Простой обмен сообщениями, но он согрел больше, чем все попытки Люмин найти утешение в молчании Скарамуччи. Дни тянулись один за другим, превращаясь в серую массу, где каждое утро начиналось с проверки телефона, а каждый вечер заканчивался разочарованием. Родители начали замечать изменения – как дочь худела на глазах, как перестала улыбаться, как часами сидела, уставившись в одну точку. Мама пыталась разговорить, узнать, что случилось, но Люмин отмахивалась, придумывала отговорки про усталость после сессии, про головные боли, про что угодно, кроме правды. В понедельник, через десять дней после его возвращения, Скарамучча наконец написал. Скарамучча: «Нам нужно поговорить» Три слова, которые редко предвещали что-то хорошее. Люмин смотрела на экран, и руки дрожали так сильно, что пришлось положить телефон на стол, чтобы набрать ответ. Люмин: «Хорошо. Когда?» Скарамучча: «Сегодня вечером? Я приеду» Люмин: «Хорошо» День прошёл в тумане тревоги. Люмин пыталась занять себя чем угодно, но мысли постоянно возвращались к предстоящему разговору. Что он скажет? Что решил? Закончить окончательно? Или попытаться снова? К семи вечера, когда пришло сообщение, что он внизу, Люмин чувствовала себя на грани нервного срыва. Спустилась, держась за перила, боясь, что ноги подкосятся. Скарамучча стоял у машины, и выглядел ужасно – не просто уставшим, а измождённым, словно последние дни выпили из него все силы. Волосы растрепаны, лицо осунулось, в глазах читалась боль, которую он даже не пытался скрыть. – Привет, – сказал он тихо, когда она подошла. – Привет. – Сядем? Они сели в машину, и тишина повисла тяжёлая. Скарамучча смотрел прямо перед собой, руки сжимали руль так сильно, что побелели костяшки. Люмин ждала, не решаясь прервать молчание, чувствуя, как сердце колотится всё быстрее. – Извини за молчание, – начал он наконец, и голос был хриплым, словно он много кричал или плакал. – Знаю, это было жестоко. Но я не знал, что сказать. Как объяснить. – Объяснить что? – Люмин повернулась к нему, пытаясь поймать его взгляд. Скарамучча наконец посмотрел на неё, и в глазах читалась такая боль, что Люмин почувствовала, как внутри всё сжимается. – Родители. Они... поставили ультиматум. – Он замолчал, подбирая слова, и каждая секунда тишины была мучительной. – Они хотят, чтобы я.... был с кем-то другим. Из их круга. Кто-то, кто подходит для их бизнеса, их планов. У меня есть месяц, чтобы согласиться. Иначе они отрежут всё финансирование, заберут меня в другой город, где я буду работать под контролем отца до конца жизни. Слова были как удар в живот, вышибающий весь воздух из лёгких. Люмин смотрела на него, пытаясь переварить услышанное, понять, что это значит для них. – Они хотят, чтобы ты расстался со мной, – сказала она, и это не было вопросом. – Да. Они даже не знают о тебе конкретно. Просто сказали, что, если у меня кто-то есть – нужно закончить это. Немедленно. – Скарамучча провёл рукой по лицу. – Я пытался возразить. Сказал, что моя жизнь – моё дело. Но отец просто рассмеялся. Сказал, что пока он платит за всё, моя жизнь принадлежит ему. – Господи. – Люмин закрыла лицо руками, и слёзы полились сами, прорываясь сквозь все попытки сдержать их. – Это... это средневековье какое-то. – Знаю. Но для моих родителей это нормально. Контроль, манипуляция, угрозы. Так они всегда жили. – Его рука легла на её плечо осторожно. – Мне дали месяц на размышление. До конца февраля. Если я не соглашусь к тому времени, они выполнят угрозу. Люмин опустила руки, посмотрела на него сквозь слёзы. – Что ты решил? – Ничего пока. – Скарамучча взял её лицо в ладони, вытирая слёзы большими пальцами. – Не могу решить. Если выбираю тебя – теряю всё. Деньги, свободу, будущее, которое планировал. Если выбираю их – теряю тебя. Теряю себя. – Это не выбор, – прошептала Люмин, и голос сорвался. – Это ловушка. И я не могу конкурировать с твоей семьёй, с деньгами, со всем, что они могут забрать. – Не хочу, чтобы ты конкурировала. Хочу найти способ быть с тобой, не теряя всё остальное. – Его лоб прижался к её лбу. – Но не знаю, возможно ли это. Не знаю, как бороться с людьми, которые контролируют каждый аспект моей жизни. – Почему ты не сказал раньше? Почему молчал десять дней? – Люмин отстранилась, глядя на него. – Я умирала здесь, думая, что ты просто... устал от меня. Что решил бросить. – Потому что не знал, как сказать. – Скарамучча выглядел таким беспомощным, что Люмин почувствовала прилив жалости, несмотря на всю боль. – Каждый раз, когда хотел написать, не мог найти слов. Как объяснить, что моя жизнь не принадлежит мне? Что я пешка в их игре? – А сейчас что? – Люмин вытерла остатки слёз. – Что ты хочешь от меня? – Времени. Месяц. Чтобы попытаться найти выход. – Он взял её руки в свои. – Знаю, это эгоистично. Просить тебя ждать, не зная, чем закончится. Но я не готов отпустить тебя. Даже если должен. Люмин смотрела на их сцепленные руки, на его лицо, где читалась искренняя боль, и внутри боролись противоречивые эмоции. Злость на него за молчание, жалость к ситуации, в которой он оказался, страх потерять его окончательно, любовь, которая всё ещё не умерла, несмотря ни на что. – Месяц, – повторила она. – Ты хочешь, чтобы я ждала месяц, пока ты решишь, стою ли я того, чтобы отказаться от всего остального. – Нет. Не так. – Скарамучча сжал её руки крепче. – Ты стоишь. Вопрос не в этом. Вопрос в том, как мне вырваться из клетки, в которой меня держат с рождения. Как жить своей жизнью, когда каждый шаг контролируется. – Я не знаю, что тебе сказать. – Люмин чувствовала, как усталость навалилась свинцовой тяжестью. – Часть меня хочет кричать, что ты должен выбрать меня, что любовь важнее денег. Но другая часть понимает, что всё не так просто. – Ничего не просто. Если бы было просто, я бы выбрал тебя не раздумывая. – Он притянул её к себе, обнял крепко. – Но я не хочу, чтобы мы разговаривали только об этом. Не хочу, чтобы между нами был только этот груз. – Тогда о чём мы будем говорить? – Люмин прижалась к его плечу, и впервые за десять дней чувствовала что-то, кроме пустоты. – Как мы можем быть нормальными, когда над нами висит дамоклов меч? – Не знаю. Но хочу попробовать. Хочу, чтобы этот месяц был не просто ожиданием конца, а временем, когда мы по-настоящему вместе. – Скарамучча поцеловал её в макушку. – Поедешь ко мне? Побудем вместе, хотя бы сегодня. Люмин колебалась, зная, что это может быть ошибкой, что привязываться ещё сильнее, когда впереди неизбежное расставание, было самоистязанием. Но не могла отказать. Не могла упустить возможность быть с ним, даже если это означало ещё большую боль потом. – Хорошо. Поехали. Дома Скарамуччи они молча разделись, легли в кровать, и близость пришла естественно, без слов, просто потребность почувствовать друг друга, убедиться, что это реально, что они всё ещё здесь. Скарамучча был нежен, почти отчаянно нежен, целовал каждый сантиметр кожи, словно запоминая, и Люмин отвечала с той же отчаянностью, зная, что это может быть одним из последних раз. После они лежали, переплетённые, и молчание было наполнено всем, что невозможно было выразить словами. – Что бы ни случилось, – прошептал Скарамучча в темноту, – знай, что ты была единственной настоящей в моей жизни. Единственной, ради которой я хотел быть лучше. – Не говори так, – Люмин прижалась ближе. – Словно это уже конец. – Не конец. Просто... хочу, чтобы ты знала. На случай, если не смогу сказать потом. Они заснули в объятиях друг друга, и сон был беспокойным, полным смутных кошмаров, где Люмин теряла его снова и снова, просыпаясь с колотящимся сердцем, проверяя, что он всё ещё рядом. Но утро придёт. И с ним – реальность. Месяц, который может закончиться, как угодно. И ничего, что они могли сделать, чтобы изменить исход. Кроме ожидания. И надежды. Которая казалась всё более хрупкой с каждым днём.