Часть 3

Антон просыпается в пять утра, как всегда. В его холостяцкой квартире на базе тихо - только гудит холодильник да где-то за стеной капает кран. Он лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок и думает о ней. Это началось не вчера. И даже не тогда, на трибунах. Наверное, раньше. Гораздо раньше. Просто он запрещал себе это замечать - год, два, три. Она ведь была ребёнком. Худенькая, серьёзная девочка с чёрными косичками, которая молча делала всё, что он скажет, и никогда не жаловалась. Он учил её держать спину, вытягивать носок, не бояться прыжков. Он видел, как она растёт, как меняется, как из угловатого подростка превращается в девушку с длинными волнистыми волосами и глазами цвета северного сияния. Он запрещал себе смотреть на неё иначе. А потом бабушка попала в больницу. А потом она плакала на трибунах. А потом он взял её за руку - и всё. Запреты сломались. Лопнули, как тонкий лёд под неудачным приземлением. Антон садится на кровати, трёт лицо ладонями. Кудряшки лезут в глаза, он откидывает их назад. Двадцать семь лет. Взрослый мужик, тренер, в прошлом - надежда сборной. И он сохнет по собственной ученице, которой ещё даже нет семнадцати. - Дебил, - говорит он вслух. - Просто дебил. Но когда через час он видит её на весах - бледную, с тёмными кругами под глазами, скелет, а не фигуристку, - сердце сжимается так, что хоть вой. - Вес упал ещё на 2 килограмма, - говорит Антон, записывая цифры в протокол. Он старается, чтобы голос звучал ровно. - Ты вообще ешь, Лен? - Ем, - отвечает она, не глядя на него. - Я тебя спрашиваю как тренер. Не ври. Она молчит. Стоит в одних легинсах и топике, обхватив себя руками, будто ей холодно. Хотя в кабинете тепло. Антон смотрит на выступающие ключицы, на острые лопатки, выпирающие ребра, и внутри всё переворачивается. - Алена. - Я ем, - повторяет она упрямо. - Просто тренировки тяжёлые. - Ты весишь как в двенадцать лет. Это не «тяжёлые тренировки». Это голод. Она наконец поднимает глаза. В них голубое с зелёным - смесь льда и травы, и там, глубоко, что-то плещется, чего он не должен видеть. Усталость? Боль? Или просто отражение его собственного бессилия? - Завтракала сегодня? - спрашивает он жёстко. - Нет времени. - Врёшь. Она отворачивается, натягивает толстовку. Антон вздыхает. - После разминки идём в столовую. Вдвоём. Я прослежу, чтоб ты съела хотя бы кашу. Это приказ. Лена замирает. - Антон, не надо, я... - Приказ, - отрезает он. - Всё. На лёд. Она выходит, и Антон позволяет себе закрыть глаза и выдохнуть. Руки дрожат. Он сжимает их в кулаки. Что ты делаешь, идиот? Ты тренер, а не нянька. Не спасатель. Не тот, кто будет её кормить с ложечки. Но голос внутри, тот самый, который он пытается игнорировать уже несколько лет, шепчет: «А кто, если не ты? У неё никого нет. Родители погибли, да она их почти и не успела узнать. Бабушка в больнице. Только ты». Он прогоняет этот голос. Встаёт и идёт на арену. На льду Лена работает как заведённая. Антон гоняет её по базе: дорожки шагов, вращения, заходы на прыжки. Она делает всё идеально - чисто, технично, но без эмоций. Слишком правильно. Слишком механически. Робот, а не фигуристка. - Стоп, - говорит он, когда она заканчивает очередной прогон короткой программы. - Подойди. Она подъезжает к бортику. Щёки раскраснелись, из-под пучка выбились чёрные пряди, глаза блестят. Антон смотрит на неё и ловит себя на мысли, что она прекрасна. Не как фигуристка - как девушка. И это неправильно, непозволительно, невозможно. - Чего ты добиваешься? - спрашивает он неожиданно для себя. - В смысле? - Ты катаешься как робот. Элементы есть, души нет. Где ты, Лен? Где ты в этой программе? Она молчит, кусает губу. - Мы ставили эту программу для неё, - говорит Антон тише. - Для твоей бабушки. Ты помнишь? «Лунный свет» Дебюсси. Она любит эту музыку. Лена отворачивается. Но он успевает заметить, как дрогнули ресницы. - Давай сначала. Без прыжков. Просто движение. Просто музыка. Покажи мне, что ты чувствуешь. Она кивает и отъезжает в центр. Антон включает запись. Пианино льётся под ледяные своды - тихое, печальное, прозрачное. Лена закрывает глаза на секунду, а потом начинает двигаться. И это уже не та механическая кукла, что была минуту назад. Это что-то другое. Руки тянутся вверх, будто хотят достать до неба, корпус покачивается в такт волнам, шаги - мягкие, почти невесомые. Она не катается - она дышит музыкой. Она танцует боль, тоску, одиночество, надежду. Она танцует всё то, о чём никогда не говорит вслух. Антон стоит у бортика, забыв про секундомер. Он смотрит на неё, и внутри всё замирает. Это не просто талант. Это дар. Это то, за что убивают на соревнованиях. Это то, что нельзя натренировать - это либо есть, либо нет. У неё есть. Музыка затихает. Лена останавливается, тяжело дыша. Поворачивается к нему - и в глазах вопрос: «Ну как?» - Хорошо, - говорит Антон. Голос хриплый. Он прочищает горло. - Очень хорошо. Запомни это состояние. Когда выйдешь на старт - вспомни, как сейчас. И кататься будет легче. Она кивает, но не отводит взгляд. И Антон понимает, что тонет в этих глазах. Что она видит его насквозь. Что она знает. - Четверной тулуп, - говорит он резко, чтобы разорвать этот контакт. - Три попытки. Поехали. Четверной тулуп она учит уже полгода. Остальные четверные у неё есть: сальхов, риттбергер, даже лутц - прыгает стабильно. Но тулуп... тулуп не идёт. То недокрут, то степ-аут, то падение. Антон говорит, что проблема в голове. Что она боится. Что надо просто поверить. Сегодня она пытается снова. Разбег, дуга назад-наружу, толчок зубцом, вращение - раз, два, три, четыре оборота - выезд. Она падает. Снова. - Не так, - кричит Антон с бортика. - Руки! Ты руки бросаешь! Группировка должна быть жёстче! Давай ещё! Она встаёт, отряхивается. Лицо сосредоточенное, злое. Ей надоело падать. Ей надоело быть слабой. Ещё одна попытка. Разбег, толчок, вращение - быстро, жёстко, она чувствует, что получается, что обороты есть, что сейчас... Но на выезде нога подкашивается, и она снова на льду. На этот раз больно - колено встречается с поверхностью, и искры из глаз. - Лена! Антон уже на льду, подбегает, присаживается рядом. Руки тянутся к ней, но он останавливается в последний момент. - Больно? - спрашивает он тихо. - Нормально, - цедит она сквозь зубы. - Я встану. Он помогает ей подняться - и на еще одну секунду его руки задерживаются на её талии - дольше, чем нужно. Лена чувствует тепло сквозь тонкую ткань тренировочного костюма. Смотрит на него снизу вверх. Он такой высокий, даже на льду. Кудряшки выбились из-под шапки, глаза зелёные, встревоженные. - Хватит на сегодня, - хмуро говорит Антон. - Завтра продолжишь. - Я могу ещё. - Я сказал - хватит. В его голосе металл. Лена молчит. Но когда он убирает руки, ей хочется закричать: «Не убирай». Вместо этого она отворачивается и едет к бортику. После тренировки Антон ведёт её в столовую. Лена идёт молча, глядя в пол. Столовая «Олимпийца» — большое помещение с длинными пластиковыми столами и запахом дешёвой еды. Сейчас, между тренировками, здесь пусто: только пара спортсменов из лыжной секции жуют в углу да тётя Зина за раздачей смотрит сериал на телефоне. - Садись, - командует Антон. - Я принесу. Лена садится за ближайший стол, положив руки перед собой. Руки дрожат. Она вообще плохо себя чувствует последние дни - кружится голова, слабость, и есть совсем не хочется. Но Антон смотрит так, что не поспоришь. Он возвращается с подносом: тарелка овсяной каши, два яйца, бутерброд с сыром и чай. - Ешь. - Я не смогу столько, - шепчет Лена. - Сможешь. Медленно. Я подожду. Она берёт ложку, зачерпывает кашу, подносит ко рту. Жуёт с трудом - каждый кусок встаёт поперёк горла. Антон сидит напротив, смотрит, и это хуже любой тренировки. Она чувствует себя подопытным кроликом. Или ребёнком, которого заставляют есть манную кашу. - Не смотри на меня так, - просит она. - Как? - Будто я больная. - Ты худая, Лена. Слишком худая. Я не могу это игнорировать. Она откладывает ложку. - Я не могу есть, когда ты смотришь. Антон вздыхает, отворачивается к окну. Лена заставляет себя проглотить ещё пару ложек. Каша кажется безвкусной, резиновой. Желудок сжимается, протестуя. Она знает, что надо есть, что без этого не будет сил на прыжки, что Антон прав. Но организм отвык. Организм привык к голоду, к пустоте, к тому, что еда - это роскошь. - Всё, - говорит она, отодвигая тарелку. - Я больше не могу. Антон поворачивается. Смотрит на почти полную тарелку. - Алена. - Я правда не могу! - В её голосе слёзы. - Ты не понимаешь. Я не могу... мне плохо... Она вскакивает и бежит в туалет. В туалете холодно и пахнет хлоркой. Лена едва успевает добраться до унитаза - желудок выворачивается наизнанку. Её рвёт той жалкой кашей, которую она съела, и чем-то ещё - желчью, потому что внутри пусто. Она стоит, согнувшись над раковиной, трясясь всем телом, слёзы текут по щекам, смешиваясь с холодной водой, которую она пытается пить, чтобы прополоскать рот. Горло саднит. Дверь открывается. - Лен... Антон. Она не оборачивается. Не может. Стыдно, страшно, больно. - Уйди, - хрипит она. Но он не уходит. Подходит ближе, кладёт руку на спину - осторожно, будто она стеклянная. - Тише, тише, - говорит он. - Всё хорошо. Я здесь. Её выворачивает снова. Антон придерживает её, не давая упасть, другой рукой убирает волосы с лица, чтобы не испачкались. Когда спазмы заканчиваются, Лена повисает на нём, обессиленная, дрожащая. Он держит её, молчит, гладит по спине - медленно, успокаивающе. - Я... я не специально, - шепчет она. - Я не могу... у меня не получается... быть нормальной. - Молчи, - говорит Антон. - Просто молчи. Он подхватывает её на руки (она лёгкая, слишком лёгкая, это пугает) и садится прямо на грязный кафельный пол, прислонившись спиной к стене. Лена оказывается у него на коленях, прижатая к груди, закутанная в его куртку, которую он на неё набросил. Она рыдает. Беззвучно, судорожно, уткнувшись носом в его свитер. Всё тело трясётся. Антон обнимает её крепче, гладит по голове, по спине, шепчет что-то - не слова, просто звуки, просто чтобы она знала: он рядом, он не уйдёт. Так они сидят долго. Минуты? Полчаса? Лена теряет счёт времени. Она просто чувствует тепло его тела, его руки, его дыхание над ухом. И впервые за много месяцев ей не страшно. Впервые она знает, что есть кто-то, кто поймает, если она упадёт. Антон смотрит на её макушку, на чёрные волосы, разметавшиеся по его руке, на тонкие пальцы, вцепившиеся в его куртку. Внутри всё разрывается от нежности и ужаса. Он знает, что это неправильно. Знает, что должен встать, отнести её в медпункт, вызвать врача, держаться подальше. Но не может пошевелиться. Потому что она здесь. Потому что она ему доверилась. Потому что лёд, которым он пытался себя окружить, треснул окончательно. - Прости, - шепчет Лена, немного успокоившись. - Я дура. - Нет, нет, - отвечает он тихо. - Ты не дура. Ты просто устала. Мы что-нибудь придумаем. Она поднимает голову, смотрит на него заплаканными глазами. Голубые с зеленью, мокрые, огромные. - Почему ты... - начинает она и осекается. - Что? - Почему ты со мной возишься? Ты же тренер. У тебя других полно. Антон молчит. Смотрит на неё, и понимает, что не может соврать. Не сейчас. - Потому что ты мне небезразлична, - говорит он тихо. - Больше, чем должна быть. Лена замирает. В её глазах - шок, неверие, надежда. И что-то ещё, от чего у Антона останавливается сердце. - Антон... - Тшш. - Он прикладывает палец к её губам. - Не сейчас. Не здесь. Сначала поправиться. Потом... потом поговорим. Она кивает. И снова прячет лицо у него на груди. Они сидят на полу в туалете столовой, обнявшись, и вокруг них тает лёд. Вечером Лена лежит в своей комнате и смотрит в потолок. Она всё ещё чувствует его руки, его тепло, его голос: «Потому что ты мне небезразлична. Больше, чем должна быть». В груди разливается что-то горячее, пугающее, сладкое. Она не знает, что с этим делать. Она не знает, что будет завтра. Но одно знает точно: она хочет жить. Хочет кататься. Хочет есть эту дурацкую кашу. Хочет увидеть его снова. Она берёт альбом, карандаш. И начинает рисовать. Не абстракцию, не природу. Его. Зелёные глаза, кудряшки, руки, которыми он её обнимал. Рисунок выходит корявым, неумелым, но живым. Как она сама. Как их история, которая только начинается.