Том 1 Глава 5: Солнечное гало

Что означает рождение? На что оно похоже? Наверное, это зависит от того, с чьей точки зрения смотреть. Для родителей, которые с нетерпением ждут ребёнка, рождение — это, возможно, счастье. А может, облегчение: наконец произошло то, к чему ты столько времени шёл. Конечно, бывают и другие сценарии, но о них сейчас говорить не будем. А дети? Они, наверное, вообще не осознают, что происходит. Всё словно во сне — будто задремал в любимом кресле посреди дня, а проснулся и не понимаешь, какой сейчас год и что за день. Хотя... а что, если они всё понимают, но не могут сказать? А потом, со временем, память стирается. Форматируется, как старый диск. Если так, то каким будет моё рождение? Останусь ли я собой — взрослым, каким себя помню? Или стану ребёнком в новом мире? Сотрутся ли мои воспоминания, или же они сохранятся, как жизненный опыт, который поможет мне в новом путешествии? Кто знает. Я точно не хотел бы забыть всё, что со мной было. Сколько бы лет ни прошло. В одном я уверен наверняка, рождение — это неизвестность. И именно с ней мне теперь придётся столкнуться. Как только дверь открылась, мои глаза вспыхнули от боли — в них врезался белый, ослепляющий свет. Я зажмурился, но стало только хуже. Свет проникал под веки, будто прожектор в ночи. Звуки обрушились со всех сторон, будто в стерео. Всё перемешалось. Я пытался закрыть уши руками, но тщетно. Руки не двигались. Тело не слушалось. Я был пленником собственной плоти. Я попытался вдохнуть. Раз — ничего. Два — лёгкие дернулись, как пустые меха. Грудь сжалась, как под прессом. Воздух! Где он? Рот раскрылся, как у выброшенной на берег рыбы. Мои губы дрожали. Я задыхался, и даже это не чувствовал по-настоящему. Всё было не так. Я будто вспомнил, что когда-то умел дышать, но забыл, как это делается. Паника растекалась по венам, как яд. И тут — боль. Острая, колющая, будто что-то внутри лопнуло. Жжение расползалось по горлу. Мои лёгкие продолжали высыхать, будто их выбросили на асфальт под палящим солнцем. Я хотел закричать, но вместо этого — хрип. Горло сжалось. Тело содрогнулось. Мир плыл, расплывался. Трое. Силуэты. Смазанные, как на стекле после дождя. Протянуть руку? Рука — мимо. Невесомая. Вата вместо мышц. Лишь учащенное сердцебиение удерживало меня в сознание. Словно за столетие молчания сердце обезумело. И что это говорило мне? Что прилагать усилия совершенно бессмысленно? Я должен был сдаться? — ХХ-ХХ — ХХ-ХХ Что это? Что это за шум? Будто кто-то царапает ногтями по внутренней стороне моего черепа. Их губы двигались, но звуки не складывались в слова. Тогда что это? Не было сомнений: если бы моё тело меня слушалось, я бы сдирал с себя кожу от боли. Кричал. Рвал волосы. Мои глаза закатывались... Я хотел дышать. Спасите... Прошу... Резкий порыв ветра скользнул по коже, и я почувствовал, что-то тёплое и шершавое провело по моей коже — неаккуратно, как наждачкой. Я летел. Это... конец? Я громко разрыдался. Мои мышцы напряглись, когда неожиданный шлепок пришёлся по моей... ну, заднице. Мой взгляд прояснился, а лёгкие наконец наполнились воздухом — так резко, что у меня закружилась голова. Грудь вздымалась так быстро, будто я взобрался на гору. Мои руки и ноги наконец зашевелились — не по моей воле, нет. Будто кто-то дёргал за ниточки, как у криворукой куклы. Я опустил взгляд и заметил: меня держали большие мужские руки. Всё вокруг расплывалось, но его ладони казались огромными, как будто я и правда стал меньше. Или они — больше. — Кажется, с ней всё в порядке, — сказал мужской голос где-то рядом. — Конечно, она ведь сильная девочка, — с ноткой гордости добавил другой. Я пришёл в замешательство. Невнятные звуки обернулись словами — и мой плач тут же стих. Сильная девочка? Кто? О ком идёт речь? Чем больше я пытался сосредоточиться, тем сильнее мысли расползались. Вероятно, я ещё не успел до конца оправиться от произошедшего. В этот момент функционировали только примитивные части моего мозга. Мало-помалу моё тело привыкло к неожиданно поступившему воздуху, и пелена на глазах по немного рассеивалась. Я отвёл взгляд в сторону и увидел свою руку — крошечную, мягкую, детскую. Я был ребенком. Значит, этой “девочкой” был я? — Ты справилась, Эми! Только взгляни, какая она красавица, — мужчина поднял меня выше, повернув к себе лицом. Это простое действие вырвало меня из пучин смятения и мои глаза расширились. Предо мной предстал мужчина, не более 25 лет. Его алые волосы торчали во все стороны, как сосновые ветви. А голос был суров и груб, но в нём не чувствовалось враждебности. Если именно он вытянул меня из того кошмара... выходит, он здешний врач? — Квинт, не держи её так небрежно, она ведь младенец! — отругала его девушка. — Отдай её мне, громила безмозглый! Квинт? Эми? Понятно. Значит этот мужчина был моим отцом, а девушка — матерью, очевидно. Квинт сник и опустил меня до уровня груди, передавая Эми, как эстафетную палочку. Я услышал лёгкий смешок и перевел взгляд к его источнику. У стены стоял ещё один мужчина. Его волосы цвета соломы были аккуратно уложены на левую сторону. А голубые глаза, даже с такого расстояния, были похожи на ясное голубое небо. Это мой брат? Нет, нет, он слишком взрослый для этого. Значит, дядя? Мы на мгновение встретились взглядами. Он слегка улыбнулся и, будто мы уже знакомы, помахал мне рукой. Я рассмеялся. Боже, это было так глупо, но, почему-то, казалось, естественным. — Хе-хе, она выглядит весьма энергичной. — Несомненно. Я бы хотела, чтобы она оставалась такой всегда. — Эми натянуто улыбнулась, подняв голову к Квинту и другому мужчине. — Я бы не хотела снова видеть это отчаяние Хм? Неужели я так ужасно выглядел до того как... ну, вы поняли. Руки Эми слегка дрожали, когда она крепче обхватывала меня. Мне показалось, что за её словами скрывалось нечто более глубокое. Но, у меня не было идей, что это могло быть, поэтому, я просто отбросил это. — Так захватывающие видеть её такой слабой и беззащитной, — сказал Квинт, склонив надо мной голову, широко улыбаясь. — Замолчи, болван, — она прищурилась, — Йори ещё совсем малышка! Конечно, она слабая и беззащитная, — разочаровано ответила Эми. Оттолкнув Квинта, она посмотрела на меня, нежно улыбнувшись, — Эммм, здравствуй... я... это... твоя мама, да, — она звучала слишком неуверенно. “Здравствуй.“ Я попытался кивнуть ей в ответ, но, как и ожидалось, у меня ничего не вышло. Моя голова склонилась на бок. Глядя в глаза Эми, я ощущал: от неё исходила какая-то тяжесть. Она как будто боролась одна. Боролась с чем? Возможно она не была готова стать матерью? А может это, просто усталость? И я всё себе придумал. Я попытался подумать над этим ещё немного, но мои нынешние возможности были слишком ограничены как физически, так и эмоционально. Ночь подошла к концу и на её месте открылся мир, наполненный как светом, так и множеством вещей, которые я уже успел позабыть. Это было простым фактом, с которым невозможно было спорить. Потом пришло осознание языка. В какой момент я начал понимать его? И как это произошло? Всё случилось слишком спонтанно, будто вместе с воздухом в мой мозг ещё и установили переводчик. — Эуриэль, не мог бы ты подать мне полотенце, пожалуйста? — тихо попросила Эми. Я попытался повернуть голову, чтобы посмотреть, кто такой этот Эуриэль, но тот оказался быстрее. Моя шея даже не успела дернуться, а он уже стоял рядом и протягивал полотенце. Оно выглядело вполне обычно — сероватое, местами уже потрёпанное, чем-то напоминающее кухонную тряпку. Я даже успел подумать: “А это точно стерильно?” Но потом произошло кое-что удивительное. Полотенце, лежащее в её руке, начало темнеть, как будто намокло. Влажные пятна расползались от центра к краям, и я невольно залип на этом зрелище. Ясно же, что она его не окунала никуда… Откуда тогда вода? Это была магия? Хоть я уже встречался с более красочным использованием магии, я не мог не обомлеть. Это было так... практично Интересно, а какой стихией обладала та девушка? Мне почему-то кажется, что тьма. Не успел я додумать мысль, как полотенце коснулось моей кожи — сначала груди, потом плеч, рук, шеи. Оно было тёплым. Приятно тёплым. Эми вытирала меня осторожно, словно прикасалась к крыльям бабочки. Я понял, что весь был в крови. Не в драматичном смысле, а в... физиологическом. Ну да — рождение. Меня только что родили. Всё ещё звучит безумно. Мгновенный электрический разряд, прошедший по всему моему телу, вырвал меня из лап раздумий. Едва ощутим касанием, Эми провела кончиком пальца по моему животу. Мне было ужасно стыдно за свой нелепый смех... но я всё равно не мог остановиться. Она сгорбилась, приближая свой лоб к моему. Её длинные волосы, спали вниз, скрывая меня от внешнего мира, словно балдахин. — Йори, ты прелесть, — голос Эми был наполнен любовью. Как я это понял? У меня не было ответа. Наверное, это то, что называют “семейной связью”. Хоть я и не до конца понимал, как это работает. Ну, как бы то ни было. Я чувствовал, как её теплое дыхание нежно касалось моего лица, и в мои ноздри проникал смешанный запах пота и цветов. Закрыв глаза и вдыхая глубже, я позволил давно забытым ароматам проникнуть в каждый кончик моего тела. Вещи, которые беспокоили меня всего мгновение назад, исчезли из моего мира. — Нечестно! Я тоже хочу потискать малышку! — запротестовал Квинт. Эми подняла голову. Мне показалось, что её взгляд был полон презрения. Лёгкая тень сомнения закралась в моё сердце, и я не мог не задаться вопросом: действительно ли Квинт мой отец? — Она тебе не зверушка! Оставим на потом разногласия между моими новыми родителями. Осознание того, что я переродился девочкой, пришло ко мне незаметно. В порыве возмущения, Эми приподняла мою голову, и мне открылся вид на отличительный знак, различающий девушек и мужчин. Было очевидно, что я там увидел. Или, точнее, чего не увидел. Честно говоря, моё сердце затрепетало от вида моего нового тела. Зачем искать себе девушку, когда ты и сам девушка и можешь любоваться собой? Согласитесь, беспроигрышная ставка. Кроме шуток, меня нисколько не смутил тот факт, что я стал девушкой. И вовсе не по той причине, о которой я говорил раньше. Почему? Откровенно говоря, я без понятия. Было множество вещей, которые я мог бы рассмотреть, как преимущества. Например: цветочное поле выглядит прекраснее, когда не скрыто в тени дубов, не так ли? Зевок вырвался из моего рта в попытке смягчить испытываемую усталость, но мои веки продолжали тяжелеть. С каждым мгновением окружение становилось всё темнее и темнее. И люди, и комната теряли свои цвета. Шумные голоса вокруг медленно обращались убаюкивающей мелодией. Наверное, примерно так и работал детский организм — как смартфон при низком заряде аккумулятора. Моя голова неосознанно прильнула ближе к руке Эми. В этот момент, я почувствовал, что моя щека была теплой и мокрой. Как будто я так сильно зевнул, что по ней скатилась слеза. Каким бы ни был интересным этот новый мир, я уже всё для себя решил. Я опустил веки и в следующий момент... Хррр. . “Я младенец, я младенец,...“ — именно такими мыслями я отвлекал себя во время кормления грудью. В этом предложении и была вся суть отличия между моим сознанием и телом. Не прошло и дня с момента моего рождения, а я уже столкнулся с очередным внутренним конфликтом. Возможно, и внешним тоже. Интересно, какой бы была реакция моего тела, будь я мальчиком? Одной этой мысли хватило, чтобы я возненавидел себя. Но, вернёмся к реальности. Думаю, и так очевидно, чем я был занят — я ел. Мои пальцы инстинктивно сжимались и разжимались, как у новорожденного котёнка, и тянулись... эм, нет, не важно. Признаться, мне стоило не малых усилий сдерживать себя. Но, будем честны, не было ничего странного, даже если бы я коснулся её груди. Хотя стоп, нет. Или это было странно? Хороший вопрос. Основная проблема крылась в том, что я не смотрел на Эмилию, как на свою мать. Я всё ещё не принял до конца ни её, ни себя. И тем не менее — факт оставался фактом. Прямо сейчас я делал то, о чём даже подумать не мог в прошлой жизни. Или находясь рядом с той девушкой. Честно. Тёплое молоко продолжало мягко стекать в горло. Оно странствовало по телу, согревая изнутри. Мало-помалу странно успокаивающее чувство вытесняло тревогу. Я смирился с происходящим гораздо быстрее, чем ожидал. Мой взгляд упал на Эмилию. Нося ночь, как корону, её длинные волосы стекали по плечам, как струи воды. Что же касается её лица, оно казалось таким мимолётным, таким элегантным, будто было изготовлено из фарфора. Мне было сложно судить о её характере. Как и каждый человек, она казалась многосторонней личностью. То, как она обращалась ко мне или Квинту, тому доказательство. Да и времени прошло не так уж много, чтобы я мог что-то понять. Это был не тот случай, когда имя говорило за человека. К слову об этом. Скорее всего, это должно было быть очевидным, но Эми — это сокращение от Эмилии. Не то чтобы это было важным. Для меня в целом, не было необходимости в формальностях. Было бы странно, если бы ребенок называл родителей по имени. Конечно, не было смысла задумываться об этом сейчас. Для родителей это было отдельным будущим — вероятным будущим. Однако для меня это было настоящим. Была зима. Об этом свидетельствовало количество снега за окном. Конечно, могла быть поздняя осень или ранняя весна, но, скорее всего — зима. Пускай будет зима. Эмилия лежала на кровати, прижимая меня к себе и одной рукой поддерживая мою голову. Она смотрела в окно, а я — на неё. Её взгляд был спокоен. Почти отрешён. От этого и я чувствовал себя легче, будто и правда стал невесомым. И пока цветочно-молочный запах Эмилии заполнял мои ноздри, а молоко обволакивало горло, мои веки невольно закрывались и... Хррр. . Сквозь оконные стёкла проникало весеннее тепло. Воздух был не таким влажным, как зимой, но, всё так же не вызывал во мне желания двигаться. Не то чтобы я мог, собственно. В целом, моё отношение к сезонам оставалось неизменным. И, что не удивительно, это было первое, что мне стоило изменить. Прошло несколько месяцев с момента моего рождения. Как показывала практика, мышцы рта в теле новорожденного были ещё слишком слабы, чтобы я мог сказать хоть что-нибудь. Даже отдельные звуки давались мне с трудом. Поэтому, я перестал пытаться. Просто плыть по течению мне всегда удавалось лучше всего. Во всяком случае, я был ещё молод, чтобы верить, что моё будущее будет достаточно длинным и мне нет нужды спешить. Иногда я задумываюсь, а правильно ли я веду себя в качестве младенца? У меня никогда не было детей, чтобы сравнивать. А когда родился мой брат, я был слишком юн и непоседлив, чтобы заботиться об этом. Отсутствие опыта в этом вопросе порой заставляло моих новых родителей задуматься. Почему я не плачу, когда голоден или, когда... ну, не важно. Ощущения были и правда неприятные. Но мне было слишком неловко обращать на это внимание. Вероятно, по этой причине, мой образ складывался таким неуклюжим. Было сложно решить, от чего избавиться, а что оставить. Если слишком увлечься — можно остаться пустым. Всё чаще мне начинало казаться, что я изобретаю новые способы игнорировать проблемы, которые определённо стоило бы решать. Ну, как бы там ни было. Я приложил усилия, чтобы повернуться на бок. Как бы я ни покачивался, у меня ничего не вышло. Я устало вздохнул и сложил руки на животе. Мне всё ещё было немного неуютно чувствовать свои пальцы такими крошечными. Я закрыл глаза и вздохнул. Волна прохладного воздуха из открытой двери в спальню коснулась моей щеки. Было приятно. Должен признать, это был отличный предлог чтобы снова вернуться в мир грез. Напоследок прислушавшись, я услышал, как с первого этажа доносился звук удара ножа по разделочной доске, а за ним — скрип деревянного пола. Хм. Скрип? Стоило мне только открыть глаза, как надо мной нависла тень. Моё тело уже более-менее поддавалось электрическим импульсам мозга, но в этот момент оно снова отказывалось подчиняться. Я медленно отвёл взгляд в сторону и сглотнул. Очевидно, это была не Эмилия. Этим кем-то был никто иной, как... — О-хо-хо, а кто это проснулся? — Квинт стоял, уперев руки в бока и сияя широкой улыбкой. Я тут же зажмурился, будто пытаясь спрятаться от этого безумного человека. Нет, Квинт не был плохим. Напротив, он казался вполне любящим отцом. Но, в отличие от Эмилии, рядом с ним я чувствовал постоянную тревогу. Слишком громкий. Слишком активный. Слишком... противоположный. Громкое урчание моего живота заставило меня распахнуть глаза, а Квинта — рассмеяться. Я буквально чувствовал, как мои щёки становятся тёплыми. — Если ты такая голодная, почему никого не позвала? Ну же, Йори, скажи: па-па. Ма-ма... — Он задумался. — Нет, это слишком просто. Давай лучше: Йо-ри. Мне до безумия хотелось наорать на него. Попросить просто молча уйти. Но всё, на что меня хватило — это нечто, похоже на “бллл”. — Нет, нет, — он покачал головой и поднял вверх указательный палец, — Йо-ри! Я знаю, у тебя получиться. Ты ведь такая способная. — Он на миг замолчал. Его глаза сузились. — Или... Хм... Ты вообще знаешь, кто такая Йори? Это ты! Йо-ри. Повторяй за мной. Боже, да замолчи уже! Если ты заметил, что я голоден — позови Эмилию! А не мучай меня этим спектаклем! Конечно же я знаю своё имя! Я что, Йор-терьер, что ты со мной как собакой разговариваешь?! В этот момент, охваченный беспомощностью, я чуть не разрыдался. Я ударил ногой по кровати — резкая боль прошлась от пятки до самой шеи. И я бы действительно заплакал, если бы не... “Хлоп!“ Отчётливый шлепок раздался у Квинта за затылком. Эмилия возникла словно из земли. Квинт пытался защититься, но прежде чем он успел повернуться, его снова ударили. — Эй, эй, мы просто играли! Я ничего дурного не делал, правда! — оправдывался Квинт, когда отползал от Эмилии. — Ты действительно идиот, Квинт, — Эмилия схватилась за голову, качая ей, — Если Йори проснулась, ты должен был позвать меня или спустить её вниз. Неужели это так сложно? — Ты была занята. Я решил её развлечь, — виновато оправдывался он, смотря куда угодно, но только не на Эмилию. — Развлечь? Ты почти довёл её до истерики! Или ты не слышишь... Ох... Я почувствовал, как внизу живота что-то предательски сжалось. В сопровождении неприятного запаха, резкое тёплое чувство коснулось моего тела. И речь шла не о моих щеках. Вероятно, урчание моего желудка оповещало не только о голоде. А может обо всём и сразу. Мне всё ещё было сложно понять себя. Это был не тот случай, когда “хррр” смог бы спасти меня. . Я всегда спал невероятно крепко и неподвижно. В какой-то момент, родители даже забеспокоились о моей жизнеспособности. Поэтому меня переложили из детской кроватки в родительскую постель. С того момента я возненавидел лето. Спать с кем-то или в одиночестве — особой разницы для меня не было. Но особенно жаркие дни становились по-настоящему невыносимыми. Я чувствовал себя, как мячик под прессом. Пот стекал по всему телу, смешивался с родительским, и к утру я выглядел так, будто меня запарили в бане. Эмилия, конечно, пыталась исправить ситуацию, но существенных изменений не происходило. У неё был зелёный камушек — он слабо светился и выпускал прохладный ветерок. Видимо, местный аналог вентилятора. Но, как и все вентиляторы, он ничем не мог сравниться с нормальным кондиционером. Впрочем, даже этот небольшой дискомфорт не мешал мне проспать большую часть суток. А что ещё оставалось делать? Не так давно я начал тренировать речь. Очевидно, без особого успеха. Детское тело просто не справлялось с тем, что было в моей голове. Всё, на что меня хватало — та, не, ма, па… и, как ни странно, йои. Эти “слова”, особенно произнесённые к месту, в очередной раз заставили родителей насторожиться. Это произошло около месяца назад. Тогда Эмилия купила на рынке розовое платье. Оно выглядело… мило. Но не мило в хорошем смысле, а так, что от одного взгляда хотелось скривиться в ужасе. — Смотри, Йори, тебе нравиться? Я был в шоке, когда увидел перед собой этот кусок ткани в её руках. Что это? Для кого это? Это мне? Они хотят надеть это на меня? Я должен буду в этом ходить? Подобные беспокойства быстро начали проникать в мой разум. Мои губы дрожали, издавая непонятную смесь разных звуков. Эмилия, кажется, пыталась меня растормошить и встряхнула платьем, как игрушкой. Жест был резкий, будто кивок голубя — и я тут же пришёл в себя. Я посмотрел на Эмилию и решительно покачал головой. — Не. — Не? — удивлённо наклонила голову она. — Не, — твёрдо повторил я. — Понятно, понятно, — Эмилия совершила серию кивков. — Она не понимает, что говорит. Ей определённо нравится, — посмеиваясь, вмешался Квинт. Свет, проникающий из открытого окна, окрашивал его палец — в своём сиянии, отбрасываемая тень, растекалась по полу, как часовая стрелка. Она точно передавала ощущение застывшего времени, которое я чувствовал от его комментария. Он выглядел действительно довольным собой, будто только что-то одержал небольшую победу в каком-то состязании. — Ты тут единственный, кто ничего не понимает. — Осадила его Эмилия и снова показала мне платье. — Так, давай ещё раз. Тебе оно нравиться? — Не, — я быстро покачал головой. — Хм? Ладно. Эмилия пожала плечами и отложила платье в сторону. Вместо этого, она задумчиво постукивала пальцем по подбородку, пока её взгляд метался по комнате. Честно говоря, я был сбит с толку. Ну, типа, и это всё? Серьёзно? Нет, я рад, что Эмилия прислушалась ко мне, а не к Квинту. Но, серьезно? — Что у вас здесь происходит? — спросил Эуриэль, переступая через порог спальни. — О, Эуриэль, ты уже здесь? — Вы долго не спускались, вот я и решил проверить. — Эми думает, что Йори осознанно отказывается от платья. Но вы только взгляните на это милое, глуповатое личико. Она то... Квинт не оказал никакого сопротивления, когда упал на пол. Что касается того, как это произошло... ну, пускай это останется загадкой. — А ты что думаешь? Это возможно? — тревожно спросила Эмилия. — Почему нет? Даже дети понимают, что им нравиться, а что нет. — Но ведь ей даже года нет. — Разве она не всегда была такой? По какой-то причине, от этого вопроса, моё сердце подпрыгнуло. И не в весёлом смысле. Я должен был догадаться, что для младенца, даже подобный диалог мог показаться неестественным. Но я был слишком напуган возможностью носить платья, чтобы ясно мыслить. Но важнее была реакция Эуриэля. Казалось, он был ни капли не удивлён. Будто наоборот, всё шло именно так, как он предполагал. Это не могло не настораживать. Пускай всё обошлось как нельзя лучше, и вместо юбок и платьев, мне покупали футболки и штаны. С тех пор, я пришёл к выводу, что мне не нужно спешить отстаивать своё мнение. Порой, достаточно взгляда, чтобы тебя поняли, а слова... они придут потом. . Как это обычно бывает — на смену лету пришла осень. Воздух стал заметно свежее, а зелень за окном начала уступать жёлтым и оранжевым оттенкам. Но это — снаружи. Внутри всё осталось по-прежнему. Я устало сидел на кровати, подперев голову рукой, и смотрел в окно. Так было вчера и, вероятно, будет завтра. Единственным ощутимым изменением было то, что я наконец смог сидеть и ползать. Не то чтобы я слишком часто делал это. Как бы то ни было. Я взглянул на Квинта, сидящего напротив на полу — и, как ни странно, наши взгляды встретились. Впрочем, чему удивляться, если он бессовестно пялился на меня. После череды подзатыльников от Эмилии, он стал чуть тише, но не менее раздражающим. Должен признать: его умение докучать молча была достойна награды. Следующие несколько мгновений мы провели так, глядя друг на друга. Именно в такие моменты между нами можно было заметить сходство — у нас были одинаковые глаза. Розовая роговица, такая же яркая, как цветение вишни. Наверное, это была одна из немногих причин, по которой я мог с гордостью сказать, что он — мой отец. Время шло, а Квинт упрямо отказывался отводить от меня взгляд. Часть меня мечтала ткнуть его пальцем в глаз — чтобы он не пялился. Но здравый смысл напоминал: это могло навредить нам обоим. Я устало вздохнул. Квинт сиял молчаливым энтузиазмом и от этого, я чувствовал, что устаю ещё больше. Я уже собирался махнуть рукой и отвернуться, но... — Когда молишься, нужно руки вместе складывать. Ты знал? — сказал чей-то голос из-за двери. Мы с Квинтом одновременно повернулись. В дверном проёме стоял Эуриэль. Его щёки были раздуты, как у бурундука, а в руке он держал булочку. Я склонил голову набок, обдумывая его слова. К чему он это сказал? Может потому, что Квинт стоял передо мной на коленях? Хм... — Что это у тебя в руках? — прошипел Квинт, сузив глаза. — О, это? — Эуриэль покрутил булочку в руках и пожал плечами, — Не знаю. Она была на столе в гостиной. С кружкой чая. Чай я тоже выпил, да. Как живому существу нужен был воздух, так и Квинт не мог представить свою жизнь без выпечки Эмилии. Он был из тех людей, которым требовалось поесть уже после сотни шагов или около того. Цвет лица Квинта менялся с пугающей скоростью. И я мог понять почему. Было что-то приятное в возможности приготовить счастье. А Эуриэль намеренно отбирал его у него. Конечно, у него не было злого умысла. Его выходки всегда были безобидными. Именно поэтому, он стал моим вторым героем. Он появлялся ровно тогда, когда Эмилии не было рядом. — Урод! Это моё! Эуриэль принялся откусывать от оставшейся булочки, поглощая кусочек за кусочком. Казалось, что Квинт вот-вот разрыдается, наблюдая, как его выпечка исчезала во рту Эуриэля. В такие моменты мне даже становились жаль его. — А теперь — моё, — Эуриэль захихикал, вытянул руки вперёд и убежал прочь. Лицо Квинта наполнилось неподдельной яростью. Об этом свидетельствовали выступающие вены на его лбу. Смахнув слезинки с глаз, Квинт в один прыжок перелетел через кровать и устремился за ним. — Стой! Я обращу тебя в пепел, как только доберусь до тебя! — где-то вдалеке донеслось его рычание. Приход Эуриэля не был чем-то необычным. Удивительным было то, как он появлялся. Никто не знал, когда и откуда он вошёл. Хоть он и был епископом, из-за этой его черты, мне он больше напоминал домового. Он мог появиться, когда хотел, просто так. На первый взгляд, могло показаться, что они с Квинтом на одной волне. Но за детской улыбкой скрывался беспокойный взгляд. Будто он ждал чего-то. Но чего? Не могли же пришельцы спуститься к нам с неба, верно? Верно же? Сколько бы я не задавался вопросом, ответ не приходил ко мне. К тому же, я был слишком счастлив внезапным исчезновением Квинта, чтобы волноваться об этом. Сложив руки под голову, я откинулся на кровать. Хоть всё это перерождение и магия делало меня существом прямо из сказки, забот от этого не становилось меньше. Эта нелепая ситуация напомнила мне случай из детства. Я всегда был единственным ребенком в семье, и появление младенца заставило меня чувствовать зависть... наверное? Сейчас, я уже не мог точно вспомнить, что это было за чувство. Я привык, что все сладости, которые покупали, принадлежали мне. Когда оставалась последняя конфета — я даже не думал делиться. Смотря на это сейчас, я понимаю, каким эгоистом был. Но вот мой брат — напротив. Когда мама заставила меня поделиться оставшейся булочкой, мои чувства сменялись так же быстро, как лицо Квинта. Охваченный злостью, негодованием, а может, всем сразу, я скрипя зубами протянул её ему. А он... просто разделил её пополам и протянул половину мне. Даже сейчас, вспоминая об этом, мне становится невероятно стыдно. Хоть этот случай и изменил меня, я никогда не был хорошим старшим братом. Другом? Возможно. Мне всегда казалось, что было бы лучше, если бы он не вырос таким же как я. Но чем старше он становился, тем чаще я узнавал в нём самого себя. Словно катящийся мячик, он заполнил дыру, оставшуюся после моего ухода. В какой-то момент, я отпустил верёвку молодости, которая связывала нас. И как итог — вот я здесь. В совершенно незнакомом мире. В совершенно незнакомом теле. И под чужим именем. Всё ещё звучит безумно. . Активная Йори впала в спячку с наступлением холодов. Не то чтобы меня вообще можно было описать этим словом. Вне зависимости от сезона, я, как истинный король, не покидал своего постельного королевства. Так что, если подумать, вступительное предложение — чистейшая ложь. С наступлением зимы мне исполнился год. Сложно сказать, изменилось ли что-то снаружи с тех пор. Город был укутан снегом, и пейзаж за стеклом сливался в однородный белый прямоугольник. Ни домов, ни деревьев не было видно. Даже Квинт — стоило ему выйти из дома — неминуемо исчезал за белоснежной тюлью. По правде, зима никогда не вызывала во мне тёплых чувств. Парадокс, не так ли? Но если вспомнить про Рождество или День святого Валентина — всё встаёт на свои места. Это те дни, когда пылкость людей действительно заставляет снег вокруг таять. Примерно так и выглядела эта «тёплая зима». Я где-то слышал, что Рождество действует на людей, как увеличительное стекло. Если ты счастлив — в этот день всё кажется ещё ярче. А если ты один… Думаю, не нужно объяснять, каково это — наблюдать чужую близость издалека. И, что не удивительно, в этом театре, я получил зрительскую роль. Не то чтобы я жаловался. Наверное. Что касается снега. Когда снежинки кружили друг с другом, казалось, даже у них была пара. Звучит абсурдно, но именно так на меня действовало это “увеличительное стекло”. Хотел бы я провести хоть одно Рождество вместе с той девушкой. Хотя сомневаюсь, что она придала бы этому хоть какое-то значение. Может, поэтому за все те сто лет, что мы провели вместе, я ни разу не видел, как падал снег? Звучит разумно. Мысли о ней всегда приводили меня к моральному истощению, поэтому я не задерживался на них слишком долго. Но, вернёмся к реальности. Всего несколько дней назад я отметил свою годовщину. Не знаю, уместно ли тут это слово, но... В общем, мне исполнился год. Думаю, не стоит уточнять, кто был на празднике. Очевидно, нас было всего четверо. Надо признать, от этого он не стал менее весёлым. Стол был накрыт различными блюдами, которые, по понятным причинам, мне есть было нельзя. И зачем, спрашивается, меня вообще позвали? Весь вечер я просидел на руках Эмилии, наблюдая, как Квинт с лукавой ухмылкой уплетал куриную ножку. Клянусь, если бы не Эуриэль, который под шумок таскал еду из его тарелки, я бы точно метнул в него вилкой. К этому моменту, я уже более-менее мог стоять на ногах. Хоть они и продолжали трястись, я даже понемногу передвигался, если поблизости была опора. К сожалению, с речью всё шло не так гладко. Это было похоже на то, когда, слушая свой голос на записи, тебе становилось стыдно. Очевидно, у меня был явный дефект речи. Твёрдые, рычащие и шипящие знаки мне всё так же давались с трудом. Это была ещё одна причина, по которой я упрямо отказывался разговаривать. Возможно из-за этого, Квинт продолжал дразнить меня. Я ничего не мог ему ответить. Однако я весьма внятно общался жестами. Например, когда я, глядя прямо на Эмилию, указывал пальцем на Квинта, а затем проводил рукой в воздухе, будто срезая его — он получал подзатыльник. Эмилия никогда не спрашивала “почему”. Мы понимали друг друга без слов. Мне кажется, даже сам Квинт понимал, что заслуживал этого. Хлопок, а затем детский смех — вот какой была атмосфера в нашем доме. Вероятно, он был очень заразительным, раз все начинали смеяться вместе со мной. Здесь, в кругу этих людей, было ощущение, которого не найти больше нигде. Оно было мимолётным и необъяснимым, но странно приятным — как дежавю. И оно существовало только здесь. Пускай холода нередко заставляли меня чувствовать себя маленьким и скукоженным, в этом доме царила настоящая «тёплая зима» Другими словами, кажется, я был счастлив.