Том 1 Глава 7: Together

Если закрыться в своей комнате, мир по ту сторону стен, обретает бесчисленное множество мест, о которых тебе ничего не известно. Это правило действовало в обе стороны. Пока твои глаза оставались закрытыми, вокруг всегда что-то происходило. Даже знакомая улочка за стеклом менялась с каждым мгновением. Люди смеялись, люди плакали, одни рождались, другие умирали. Хотя я не мог этого видеть, или же просто не хотел, мир продолжал существовать. А что же до меня? Можно ли сказать, что я существовал? Насколько точно можно определить это слово? Не знаю. Я не был уверен, что имел право сказать: я был здесь. — Куда мы идём теперь? — Хм... Дай-ка подумать, — она приложила указательный палец к уголку рта и подняла взгляд вверх. — Есть одно интересное место. — Хм? Интересное? — переспросил я, склонив голову. Мне было сложно понять, что у неё на уме. Какой была грань между интересным и не очень? Я мог с ней согласится, когда мы забирались в горы, пересекали леса и реки. Но как-то раз, она остановилась... у обычной скамейки. Мне показалось, что она шутит. Но на её лице не было даже намёка на улыбку. Она села, пригласила меня — и мы просто сидели. Я даже заглянул под скамейку, будто там могло быть хоть что-то интересное. Но, разумеется, там ничего не было. “И это всё?“ — спросил я её взглядом. — Друзья — это важно. Каждому нужен тот, кому ты можешь доверять. И тот, кто может доверять тебе. Я не мог отрицать, что в своём смысле, её слова имели вес. Но не сразу понял, к чему она вела. Я осмотрелся ещё раз. Внезапный порыв ветра врезался в лицо, заставив меня щурится. Стоило ему стихнуть, как моему взгляду открылось смутное очертание пейзажа. Линии были тонкими, едва различимыми, будто кто-то делал наброски карандашом. Штрих за штрихом, будто чья-то рука выводила контуры, линии становились всё толще, чётче. А затем — цвета. Словно в прозрачную бутылку наливали газировку, они стекали на дно и пенились до вершины, постепенно вдыхая жизнь в эту картину. Это было тем, что я помнил, что понимал. Открывшийся глазам пейзаж дал мне ясно понять — это была не просто обычная скамейка. Она стояла там, где мы обычно прощались после школы — на краю небольшого парка, между камфорным деревом и электрическим столбом, обмотанным обрывками старой изоляции. Один фонарь — всегда немного мигающий — отбрасывал на неё длинную тень, будто скамейка наблюдала за каждым, кто проходил мимо. Днём это место казалось обыденным, но к вечеру в нём рождалась какая-то тёплая отрешённость. Именно там мы сидели с друзьями: говорили о ерунде, спорили ни о чём, и смеялись слишком громко. Я знал, что эти разговоры ничего не значили. И в то же время — значили всё. Как детские рисунки: неровные, но искренние. Это было так давно, что уже больше казалось вымыслом, чем воспоминанием. Так почему мы здесь? Значит ли это, что.. — Так мы с тобой друзья, да? — будто подразнивая её, спросил я. — Кто знает, — она безучастно пожала плечами. — Э? Что это значит? — недоверчиво спросил я. — Хи-хи. Что ещё за “хи-хи”? Ухмыляясь, она хлопнула меня по плечу, на что я ответил каким-то раздраженным бормотанием. В каком-то смысле, я чувствовал, что уже привык к этому. Она всегда была такой... такой... собой. Наверное, это прозвучит банально, но она стала для меня сравнима с воздухом. Учитывая то, что в этом месте его не было, она была его полноценной заменой. С каждым мгновением проведенным вместе, мне всё сложнее было представить жизнь без её присутствия. Какое-то время, мы просто молча наблюдали. Странные тени, похожие на человеческие силуэты, плыли по асфальту в разные стороны, будто создавая имитацию будничной рутины. Но никого живого, кому бы они могли принадлежать. Только мы. Если нас можно было назвать живыми, конечно. А дальше — разговаривали. Должен признать, на удивление конструктивно. Как если бы я встретился с другом на том же месте, но уже взрослыми. Или же мне так показалось. Ну, не столь важно. По этой причине мне было любопытно узнать, что на этот раз ей показалось “интересным”? Детская площадка? Какой-то одинокий пень в лесу? Или же тот старый дуб? Помнится, кто-то когда-то мне сказал, что он стоял там сотни лет. Уже и не вспомню почему, но каждый раз, как приезжал туда, я бежал обнимать его. Будто благодаря его за всё время службы. А потом — на прощание. А теперь, годы спустя? Обнял бы я его так же, как в детстве? Сомневаюсь. Не только потому, что теперь это казалось глупым. Я даже не мог вспомнить, каким он был и где находился. Наверное, я слишком часто видел деревья, чтобы замечать одно конкретное. — Эй, ты. Что-то мягко коснулось моей щеки — не больно, но навязчиво. Я моргнул, и передо мной возник её палец, круживший, будто в воде. — Ты слишком много думаешь, — сказала она. Я отмахнулся, потерев щёку. — Что ты творишь? — пробормотал я. — Зубы считаешь, что ли? — Кажется, так... Судя по тону, она не извинялась. Скорее, излагала свои наблюдения вслух. Если приглядеться, на её лице даже можно было разглядеть намёк на улыбку. В её внешности не было ничего, что создало бы впечатление, будто она чувствовала себя виноватой. — Это невежливо — отключаться посреди разговора, — продолжила она, скрестив руки на груди. “О, так теперь я виноват, да?“ — подумал я, но решил пойти другим путём. — Это ты мне говоришь? — я приподнял бровь. — Ты уже не узнаёшь моего голоса? — она приподняла бровь в ответ. Она повернулась ко мне боком и вдруг махнула рукой — словно снова просто отмахнулась. Серьёзно? Иногда казалось, что я для неё всего лишь фон с голосом. Как голосовой помощник: пока отвечаешь по сценарию — нужен, а стоит задуматься — тебя уже пролистнули. Наверное, мне хотелось, чтобы она хоть иногда смотрела на меня чуть серьёзнее… — Ладно. — Вдруг заявила она. — Посмотри вокруг. Что ты видишь? — М? — я моргнул, растягивая звук. — В каком смысле? Мало-помалу перед моими глазами возникали образы. Стены, иссечённые временем, поднимались из земли — будто кто-то их вытягивал за тросы. Они не строились, нет — скорее, всплывали из-под слоя пыли, как руины. Одни были усыпаны надписями, другие — потрескавшиеся, обнажали слой кирпича под штукатуркой. Появлялись слова — размытые, будто кто-то нарочно пытался стереть их рукой. Другие — чёткие, будто только что выведенные мелом. Я оглянулся. Всё пространство вокруг сузилось до этих стен. «Прежде чем я умру, я хочу...» — это фраза повторялась сотни раз на каждой из них. И за каждой — столько же откровений. Фонари, будто вросшие прямо в архитектуру, тускло освещали пространство, рассеивая молочную пыль в воздухе. Их свет падал под разными углами, оставляя длинные, ломкие тени. Иногда они перекрывали чьи-то слова, словно не позволяя им быть прочитанными. Я подошёл ближе. Прикоснувшись к камню, я ощутил холод этих стен. Ощущение заключалось в том, будто всё здесь написанное, было утрачено навсегда. Словно надежды и желания этих людей не были услышаны. Ирония была в том, что обещания, которые ты даёшь самому себе — самые хрупкие. Это место было именно таким. Кладбищем обещаний. Я прошёлся вдоль стены, осторожно проводя кончиками пальцев, будто стараясь стереть чужие надписи. Даже если они были созданы искусственно, где-то там, за пределами этой вселенной — они были настоящими. Большинство из них уже было невозможно разобрать. Думаю, я просто не запомнил их. Обычно я обращал внимание только на то, что казалось весёлым или действительно важным. Например, как эта надпись: «я хочу увидеть космос». Интересно, что имел в виду человек, писавший это? В наше время не составляло труда заглянуть в телескоп. Или посетить планетарий. Конечно, это не заменит настоящих ощущений от полёта — но и он не уточнял, чего именно хотел. Пройдя немного дальше, я наткнулся на ещё одну. Она звучала так: «勇敢になりたい» (Я хочу стать смелым). По правде, эти слова мне запомнились больше всего. Я часто задавался вопросом: насколько нужно стать храбрее, чтобы удовлетворить себя? И когда смелость пересекала грань с безрассудством? И всё же — даже среди настоящих желаний были такие, которые казались расплывчатыми. Они были искренними, но неясными. А значит, — ускользающими. Чем менее чёткими выглядят твои желания, тем труднее их исполнить. И тем сложнее остаться довольным, даже если они всё же исполнились. Как тогда, так и сейчас, эта тема мне казалась слишком философской. Поэтому, я решил не думать над ней очень много. Я перевел взгляд к девушке. Она сгорбилась у одной из стен, пристально разглядывая что-то. Весёлый блеск, который она излучала в этот момент, не мог не шокировать. Поддерживая подбородок одной рукой, она раз за разом перечитывала одну и туже надпись. Даже в полумраке, я мог видеть, как бегали её глаза. Что же такого она там могла увидеть? — Что ты там нашла? — А ты как думаешь? — она подмигнула мне и выровнялась, словно приглашая подойти. Мне трудно было отрицать любопытства от её загадочного поведения. Подойдя к ней ближе, я присмотрелся. «я хочу всегда быть...» Не теряя ни секунды, я принялся судорожно стирать эту надпись, на что девушка разразилась хохотом. — Боже... Ты сейчас серьёзно? Чем громче и мелодичнее звучал её смех, тем отчётливее я чувствовал, как жар подступал от шеи к ушам. Несмотря на это, я продолжал упорно стирать каждое слово, чтобы не осталось даже следа. Когда с этим было покончено, я рухнул на пол. От этого, по моему телу пробежала лёгкая волна покалываний. Я мог только предположить, что галька подо мной упёрлась в мою кожу, как маленькие копья. — Ты действительно думаешь, что стерев надпись со стены, она исчезнет из моей памяти тоже? — наконец прекратив смеяться, спросила она. — Именно так я и думаю. Нет, я настоятельно рекомендую придерживаться этой версии. — я кивнул, от чего образовалось лёгкое облако пыли. — О как? — она выглядела искренне удивленной. — А мне показалось это довольно милым. — она хихикнула, прикрыв рот ладонью. — Не понимаю, о чём ты. Это всё в прошлом. Или... подожди. Ты что-то видела, да? Как любопытно. А я — ничего не заметил. Я так много кривлялся и говорил, что её щёки раздулись от смеха, как у хомячка. Будто проглотив этот комок, её плечи опустились и она кивнула. — Понятно, понятно. — после мгновения раздумий, она продолжила. — Тогда, что настоящее? — Настоящее? Это было последнее, что я сказал себе, прежде чем до меня дошли её слова. Чувствуя лёгкую растерянность, я поднялся и сел, скрестив ноги под собой. Моё желание было очевидным. Не то чтобы в своей сути оно слишком отличалось от предыдущего. Но я не мог его озвучить. Мне не доставало для этого храбрости. Прежде чем опустить голову, я ещё раз взглянул на девушку, слабо улыбнувшись. Проведя с ней эти мгновения, кажется, я начал понимать, почему люди так не хотели умирать. Это был страх не смерти, как таковой... они боялись упустить. Потерять возможность увидеть, встретить, почувствовать. “Значит ли это, что настоящее — не в том, чтобы потом вспоминать с тоской… а просто быть в нём?“ Этот вопрос не был адресован к кому-то конкретно. Скорее, я размышлял в пустоту. Излишне говорить, что ответа не последовало. В этом вопросе мне придётся разобраться самому. Жизнь могла казаться мрачной. В то время, как в памяти оставались только солнечные деньки. Сложно сказать, что взрослый я, вспоминал с улыбкой о вчерашнем дне. Но если говорить о детстве... Возможно. В действительности, серые оттенки никогда полностью не затмевали яркие. Они всегда находились рядом. И только тебе было решать, на какие обратить внимание. Она напомнила мне, что даже самые дурацкие места могут стать прекрасными, если обратить на них своё внимание. Обычная скамейка может стать интересной, если поднять голову и оглянуться вокруг. Что порой нужно просто найти того, кому ты сможешь простить даже предательство. Моё желание было очевидным. Оно не заканчивалось на смерти — оно простиралось в вечность. Но я всё так же не мог его произнести вслух. Поэтому, я выбрал другой путь. Поднявшись с земли, я стряхнул с себя гальку и вытянул руку. — Дай мне мел, пожалуйста. Она кивнула с лёгкой улыбкой. В её взгляде не было ни удивления, ни вопроса — она всё поняла ещё до того, как я заговорил. Она подняла руку. Мел появлялся между её пальцев, будто собирался из миллиарда маленьких песчинок. Затем, она протянула его мне. Я принял мел и кивнул, как бы благодаря её. Стоя у стены, я ещё раз почесал подбородок, прежде чем начать писать. Моя надпись заняла всю поверхность, будто десятки несказанных слов вели к одному единственному желанию, — моему желанию. "Before I die I want to... see everything again. And even more..." С довольным выражением лица, я похлопал руками, стряхивая остатки мела и повернулся к ней. — По-моему, выглядит неплохо. Правда? — Ммм, — протянула она. — Как эгоистично с твоей стороны. И как это понимать? — В смысле? Она глубоко вздохнула, или что-то вроде того. В такие моменты мне было трудно понять, шутит она или нет. — Как же те, кто ещё не успел оставить своего послания? — Но здесь больше никого нет. В чём проблема? — удивился я. Я был почти уверен, что здесь не было никого кроме нас. Нет, я знал это. Так почему же от её вопроса у меня появилось ощущение, что я что-то упускаю? — Вот оно что? Понятно, понятно. — она повернулась ко мне спиной, — Значит для меня тут места не осталось, да? Я почувствовал, как мышцы живота напряглись, словно меня ударили. От лёгких спазмов в челюсти, мои губы двигались непроизвольно, но так и не смогли произнести ни слова. Если всё это время, я думал о ней, почему в тот момент, я о ней не подумал? Эта мысль казалась слишком запутанной. Однако она точно передавала тот вихрь эмоций, что бушевал во мне. — Нет, погоди, я... — изначальным порывом было оправдаться, но я быстро отбросил его. — Прости... Я увлёкся. Она взглянула на меня через плечо из под приоткрытого глаза. Кажется, наконец смирившись, она повернулась ко мне и слабо улыбнулась. — Не важно. В любом случае, я уже написала всё, что хотела. — А? Когда? Где? Что ты написала? — Секрет. — она поднесла указательный палец к своим губам. — Ты был слишком занят собой, чтобы заметить кого-то рядом. — она хихикнула, будто это не имело никакого значения. Я знал, что не вправе давить на неё. Но мне чертовски хотелось узнать — что она написала. О чём мечтает кто-то вроде неё? Разум шептал подождать, но я сделал шаг в сторону нетерпения. Оглянулся ещё раз, жадно просеивая взглядом строки в поисках её почерка — хотя и не знал, как он выглядит. Чем дольше всматривался, тем отчётливее понимал — ничего нового так и не появилось. Мои плечи опустились, словно на них легла тяжесть каменной плиты. Я хотел держать глаза открытыми, но их будто затянула вторая пара век — тяжёлая, неподатливая, как мокрый песок. Внешне я был зажат, но “я” раздувалось, как вселенная перед рождением звезды. Я ещё раз взглянул на свою надпись. Размер был оскорблением и для стены, и для тех, кто мог бы прийти сюда. Чем громче надпись, тем пустее пространство вокруг неё Мне хотелось стереть всё, что я написал. Казалось, мои слова больше не имели права быть увиденными. Я замахнулся, будто из кончиков пальцев могли вырасти когти, которым под силу исцарапать этот уродливый шрам. Но прежде, чем я успел это сделать, стены рухнули. Будто мне было достаточно коснуться одной кончиком пальцев, чтобы оборвалась цепь из домино. Падение сопровождалось грохотом, словно взрыв горной породы, от чего казалось, что сама земля подпрыгнула. Будто погребённые под вихрем пыли, они исчезли — бесследно. Так же, как и появились. . Это был сон, который я видел этой ночью. Я всё больше убеждался в ложности утверждения, что сны — это иллюзия нашего разума. Почему? Потому, что они всё чаще открывали мне окна в прошлое. В том, что я видел из ночи в ночь, было ощущение реальности. От чего я всё меньше понимал, где настоящее. В моей комнате было по-прежнему темно. Редкое явление для человека, который обычно видет только день. Но с тех пор, я повстречал не только луну, но и восход с сумерками. Я перекатился на бок и обнаружил, что подушка подо мной была влажной. Как и мои щёки. С недавнего момента, это не было редким явлением. Наверное, таким образом моё тело высвобождало тяжесть накопленную где-то внутри или что-то вроде того. Ну, как бы там не было. Шмыгнув носом, я вытер его. Схватившись за край пижамы, я поднёс её к лицу, чтобы вытереться. Особенность моих снов была в том, что я не участвовал в них напрямую. Я будто наблюдал. Двигаясь вместе с героем, но не управляя им самим. Интересно, можно ли считать это полным погружением или только частичным? Хороший вопрос. Я перекатился обратно на спину. Под одеялом было слишком жарко. Поэтому я достал из под него ноги и руки, раскинувшись на кровати, как снежный ангел. За окном выла метель — протяжно, с завываниями, будто кто-то скребся в стены. Окна дрожали от порывов ветра, и в трещинах рамы накапливался тонкий иней. В другие времена я бы укутался с головой, но сейчас... В доме было удивительно тепло. Жар даже слишком обволакивал — как в июльский полдень, когда некуда спрятаться от зноя. В отличие от зелёного, красный камушек слишком хорошо работал. Казалось, будто в комнате спрятались десятки невидимых обогревателей. Я снова перевернулся на бок. Колени болезненно упёрлись друг в друга — кости казались слишком острыми, как будто их ничто не смягчало. Я просунул между ними угол одеяла, чтобы стал хоть немного мягче. Где-то под лопаткой зачесалось, потом на шее, потом на икре. Как будто тело само не знало, где именно ему сейчас не по себе. Я почесался — почти неосознанно. Сердце билось как-то не в такт. Всё это не имело значения, но всё это вместе почему-то мешало дышать спокойно. Что же она написала на стене? Этот вопрос не давал мне покоя. Если её желание хотя бы косвенно касалось меня — я ведь не оправдал его, верно? Конечно, это было слишком амбициозным предположением, но... что, если? Сквозь путешествия она учила меня жить. Пыталась показать, что мир за пределами стен существует — и он стоит того, чтобы взглянуть на него. Нужно было только найти в себе силы. Но людям не всегда нужна причина, чтобы бросить в тебя камень. Если кто-то сильнее причинил тебе боль — навреди тому, кто слабее. Они могли улыбаться, но только в злорадстве был их искренний смех. Наверное, поэтому тогда мне казалось, что изоляция — самый безопасный способ оградить себя от боли. Трусость — это не слабость. Но только её преодоление делает тебя по-настоящему сильным. Ну… мне так кажется. Но за её уроками, я не увидел главного — её собственных желаний. В учениях — мольбу. А в шутках — искренность. Она показала мне, как смотреть на мир шире. Я хотел верить, что и она стала его частью. Но это было ложью. Я принял её, как что-то само собой разумеющееся. Я заставил себя поверить, что она всегда будет рядом. А когда она ушла... я чувствовал себя преданным. Не замечая, что снова и снова предавал её сам. О помощи не кричат — о ней тихо молят. Даже если кто-то тебе кажется важным, это ещё не гарантия, что ты его слышишь. Любовь и внимание — не одно и тоже. Любовь — слепа. А я был не просто слеп. Я был и глух.