Глава 3

Глава 3

«Ты случайно не наркотик? Правильно, потому что желание закинуться этой дрянью ничто по сравнению с желанием обнять тебя во сне.»

Гермиона только сейчас заметила, что костяшки пальцев побелели — так сильно она сжимала ручку. Чернильное пятно расплылось на подушечке указательного, въелось в кожу, и это было единственное, что она чувствовала помимо гулкой пустоты в груди. Она подписала. Добровольно. Собственноручно. Перо выскользнуло из пальцев и глухо стукнуло о деревянную столешницу. Звук получился неожиданно громким — или просто тишина в комнате стала настолько плотной, что даже такой пустяк резанул по нервам. Гермиона смотрела на своё имя внизу пергамента. Чёткое, решительное, без единой помарки, с резкой завершающей верхней палочкой над буквой Г, в которую были вложены вся усталость и обречённость. Оно выглядело так, будто принадлежало кому-то другому. Той Гермионе Грейнджер, которая знала, чего хочет, и никогда не сомневалась в правильности своих решений. Интересно, куда та делась? Она подняла глаза и поймала в гладкой поверхности зеркала, стоящего на тумбочке, своё отражение. Мокрые волосы, тёмные круги, впалые щёки. Чужая. Из зеркала на неё смотрела девушка, которую война выпотрошила и забыла зашить обратно. — Если ты собираешься гипнотизировать бумагу взглядом, учти — она не загорится. Я проверял. Голос Малфоя прозвучал неожиданно мирно. Без обычной язвительности. Гермиона перевела взгляд на него. Он сидел всё в той же позе, перебирая бумаги, но теперь, кажется, чуть расслабленнее. Будто подпись с её стороны была последней формальностью, которую он ждал, чтобы выдохнуть. — Привычка, — ответила она коротко и снова уставилась в стол. Разговаривать с ним не хотелось. Совсем. Он, кажется, и не ждал продолжения. Где-то вдалеке, за стенами общежития, всё ещё шумел дождь, но здесь, в комнате, воцарилась та особенная тишина, которая бывает только между двумя людьми, которым нечего друг другу сказать. Или слишком много, но они оба предпочитают молчать. Гермиона поднялась с кровати и, прихватив с собой бумажную коробочку — тёплую, будто живущую своей жизнью, — зашла на крохотную кухню. На ходу взяла первую попавшуюся чистую кружку, засыпала туда горсть чая, включила конфорку, ставя на неё чайник, и подошла к окну. Вода ещё не успела закипеть, но она всё равно сняла его с плиты и плеснула в кружку. Просто чтобы занять руки. Чтобы не сидеть там и не чувствовать его присутствие за стеной. Чай, который он дал. Она всё ещё не могла понять, как к этому относиться. Забота? Чушь. Малфой не умел заботиться. Расчёт? Возможно. Чтобы она не свалилась с температурой и не стала обузой. Это идеально вписывалось в его логику. Девушка сделала глоток. Чай был отвратительным — травяным, приторно-сладким, тем самым, которым мадам Помфри поила пациентов в школьном лазарете. Гермиона поморщилась и поставила кружку обратно. Больше она к ней не притронется. — Мадам Помфри до сих пор гордилась бы этим рецептом, — раздалось со стороны двери. Она вздрогнула и резко обернулась. Рука сама потянулась к рукаву — дёрнуть вниз, натянуть до костяшек, спрятать. Она поймала себя на этом движении и замерла. Когда это стало рефлексом? Она не прятала шрам от других. Она прятала его от себя. Каждый раз, когда пальцы натыкались на грубую ткань, она будто говорила себе: не смотри, не думай, его нет. Но он был. И пальцы всё равно тянулись — машинально, предательски, как обычно тянутся к больному зубу языком. Малфой стоял на пороге кухни, прислонившись плечом к косяку. В руках он держал свою кружку — чёрную, без рисунка — обжигающе простую и с, судя по запаху, моментально наполнившему комнату, свежесваренным кофе. — Ты следишь за мной? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. — Я слежу за тем, чтобы ты не спалила кухню, — он кивнул на плиту, где конфорка всё ещё горела слабым синим огнём. — Ты забыла её выключить. Гермиона проследила за его взглядом и почувствовала, как краска заливает щёки. Она действительно забыла. Автоматически зажгла огонь, чтобы вскипятить воду, и… отвлеклась. — Я бы выключила, — буркнула она, резким движением закручивая вентиль. — Конечно. — Он сделал глоток из своей кружки, не сводя с неё глаз. — Знаешь, Грейнджер, если ты будешь так же внимательна в лесу, мы продержимся максимум до обеда первого дня. Она хотела огрызнуться. Хотела сказать, что он понятия не имеет, через что она прошла и как умеет собираться в критической ситуации. Но вместо этого почему-то спросила: — А ты всегда такой… предусмотрительный? Или только когда рядом потенциально опасный напарник? — Я всегда такой, когда речь идёт о моей шкуре. А ты теперь — часть этого уравнения. — Малфой усмехнулся — криво, без тени веселья, а затем развернулся и вышел из кухни, оставив её одну у окна с остывшим чаем. Гермиона услышала, как скрипнул его стул, как зашуршали пергаменты — он снова уткнулся в отчёты, будто разговора и не было. — Завтракают в общей столовой с семи до девяти, — раздался голос Малфоя из другой комнаты. — Обед приносят в комнаты, если не спустишься. Ужин с восемнадцати до двадцати. Советую не опаздывать: кормят отвратительно, но если пропустишь время, останешься голодной. Гермиона вышла из кухни. Он даже не обернулся — впрочем, она этого и не ждала, — перебирая пергаменты, но говорил чётко, будто зачитывал инструкцию — холодно, официально, так разговаривают с незнакомцами в очереди. Бумаг у него было много, значительно больше, чем у неё, и Гермиона мельком отметила, что он, должно быть, выпросил или стащил дополнительные материалы. Умно. В их положении лишняя информация — лишний шанс выжить. — Спасибо за информацию, — ее голос звучал ровно. — А карта сектора? Ты сказал, она на моём столе. Там только общая схема. Нет пометок о зонах активности и гнездах артефактов. — Потому что пометки нужно нанести самим. — Малфой поднял голову, и их взгляды встретились. — Первые четыре дня мы не выходим в лес. Сидим здесь и готовимся. Изучаем отчёты, строим маршрут. Думаешь, Кингсли просто так отправил нас на неделю раньше смены? Это подготовка, а не курорт, Грейнджер. Он отодвинул стул и встал, подходя к её столу. Гермиона непроизвольно напряглась, когда он оказался так близко — в метре, не больше. Драко водрузил перед ней увесистую стопку пергаментов, перетянутую бечёвкой. — Отчёты за три года. Инциденты, потери, находки. Мои уже изучены. Твои — на твоём столе. Четыре дня, Грейнджер. Не успеешь — в лесу успеют за тебя. — Он помедлил секунду. — Тащить твой труп я не собираюсь. Так что советую читать быстро. Малфой развернулся и направился к своей кровати. Гермиона смотрела, как он садится на край, стаскивает ботинки — не удосуживаясь разуться нормально, просто стягивает с пяток, бросает на пол, а потом, даже не глядя, нагибается и ставит их рядом, аккуратно, носок к носку. Автоматически, как будто иначе просто не умеет. В этом жесте не было ничего лишнего, ничего бытового, домашнего. Только усталость. Солдафонская, злая усталость человека, который привык делать всё быстро и без лишних движений. Он лёг и, закинув руки за голову, уставился в потолок. Кровать под ним скрипнула. Гермиона вдруг подумала о том, что Малфой, наверное, никогда раньше не спал на таком — дешёвое дерево, тонкий матрас, простыни из грубой ткани, пахнущие хлоркой. А он даже не поморщился. Или ему было плевать. Или он просто слишком устал, чтобы замечать. Она смотрела на него и вдруг поймала себя на мысли, что он выглядит… никак. Просто человек на кровати. Без привычной маски превосходства, без язвительной усмешки. Просто бледный тип с тёмными кругами под глазами, который слишком мало ест и слишком плохо спит. Ей должно быть всё равно. И ей действительно было всё равно. Гермиона отвернулась к своим бумагам, но взгляд всё равно скользнул по его столу — аккуратная стопка пергаментов, чернильница, на краю забытая кружка с остатками кофе. И больше ничего. Ни фотографий, ни безделушек, ни беспорядка. Пусто, как в тюремной камере. — Ты ложишься? — внезапно вырвалось у неё. — Сейчас? — Уже половина первого, Грейнджер. Некоторые люди спят по ночам. В отличие от некоторых, которые, кажется, собираются шуршать бумагами до утра. — Малфой повернул голову, и даже в полумраке она увидела этот взгляд — тяжёлый, с прищуром. — Я просто хотела… — Я знаю, чего ты хотела. — Он закрыл глаза. — Ты всегда хочешь сделать всё сразу, идеально, немедленно. И мне плевать. Но мне, если ты не заметила, нужно функционировать завтра. И если ты будешь шуршать и ворочаться, я не высплюсь. А если я не высплюсь, я буду дерьмовым напарником. И если мы оба сдохнем в этом лесу из-за того, что тебе приспичило читать отчёты в час ночи — я, знаешь ли, буду не в восторге. — Парень открыл один глаз. — Так что сделай одолжение — ложись спать. Или хотя бы заткнись и не мешай. Гермиона открыла рот, чтобы выдать тираду о том, что он не смеет ей указывать, что она имеет полное право... И закрыла. Потому что, чёрт возьми, Малфой был прав. Спорить было бессмысленно. Он просто хотел спать. Как нормальный человек. Как человек, который завтра будет вставать в семь и работать с ней бок о бок в этом аду. Она мешала. Всё остальное — её обиды, её принципы, её «я первая» — было неважно. Здесь были только базовые правила выживания: не мешай напарнику, если не хочешь сдохнуть. Она молча подошла к своему столу, сложила бумаги в аккуратную стопку, погасила лампу. Потом скользнула в ванную, переоделась в пижаму, наспех почистила зубы, заплела волосы в небрежную косу и вышла. В комнате было темно. Только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на полу бледные полосы. Гермиона забралась под одеяло, уставилась в потолок. Тишина давила на уши. Было слышно, как за окном шуршит дождь, как где-то в коридоре скрипнула половица. И его дыхание — ровное, спокойное, будто он действительно спал. Она устала. Так сильно, что кости гудели. Но сон не шел. Гермиона перевела взгляд на Драко. Малфой лежал с закрытыми глазами. В слабом свете уличных фонарей он казался почти безжизненным — слишком бледным, слишком неподвижным. Тёмные ресницы резко выделялись на коже. Грудь вздымалась ровно, медленно. Он не спал. Она почему-то была уверена. Гермиона смотрела в потолок и пыталась не думать. Не думать о том, что через четыре дня они войдут в лес, где артефакты убивают быстрее, чем она успевает прочитать инструкцию. Не думать о том, что её напарник — человек, который стоял в трёх метрах от неё, пока её пытала кинжалом его же тётушка. Не думать о том, что она подписала контракт, даже не дочитав до конца — впервые в жизни. Мысли всё равно лезли. Гермиона представила завтрашнее утро. Они проснутся. Он встанет первым — это почему-то не вызывало сомнений. Сварит свой чёртов кофе, который не предложит, она это знала. Сядет за стол с отчётами. Будет делать вид, что её не существует, пока она не заговорит первой. А она — что ей всё равно. Интересно, это называется «работа в паре»? В министерстве, видимо, считают, что два человека в одной комнате автоматически становятся командой. Забавно. Она была в настоящей команде — с Гарри и Роном. Знала, что такое, когда прикрывают спину, когда не нужно объяснять, когда доверяешь молча. С Малфоем она не доверяла даже тишине. Каждый его вздох казался просчитанным. Каждое движение — выверенным. Он даже спал (или делал вид) с какой-то напускной дисциплиной: ровно, неподвижно, экономно. Никаких всхлипов, никаких кошмаров, никаких «не-надо-пожалуйста» во сне. Только тишина и тёмный силуэт на фоне серого окна. Или он просто научился молчать. Как и она. Гермиона вдруг поймала себя на дурацкой мысли: интересно, ему вообще снятся сны? Или после всего, через что они прошли, сны — это роскошь, которую организм отключает, чтобы выжить? Чтобы не просыпаться с криком посреди ночи и не объяснять соседу по комнате, что тебе приснилось. Она резко оборвала эту мысль. Какое ей дело до его снов? Никакого. Абсолютно.

Звук ножниц — сухой, ровный, почти ритмичный — заполняет пространство палатки. Щёлк. Щёлк. Тёмные пряди падают на её руки, оседая на пальцах, на запястьях, на коленях. Она чувствует их тяжесть — почти невесомую, но она есть. Волосы Гарри путаются между её пальцами, и она машинально смахивает их, но они прилипают к влажной от пота коже, оставляя тёмные следы, как угольная пыль. Гарри сидит перед ней на полу, прислонившись спиной к её коленям — она не помнит, когда это стало привычкой, но теперь это единственный способ его постричь. Он закрыл глаза и расслабил плечи, будто позволив себе на мгновение не быть героем. Не думать о том, кто следующий умрёт. Просто сидеть и чувствовать, как ножницы скользят по его голове, как холодный воздух касается освобождённой кожи. Она подстригает его уже, кажется, целую вечность. Или всего несколько минут. Она потеряла счёт времени. За стенкой палатки дождь барабанит по ткани, и этот звук сливается со щёлканьем ножниц, создавая ту самую странную, почти гипнотическую тишину, в которой можно говорить о чём угодно — или молчать. Рон ушёл. Она не знает, когда он вернётся. Может, завтра. Может, никогда. Она старается не думать об этом, но пустое место рядом с ней, на том самом спальнике, где он спал, казалось, всего несколько часов назад, говорит громче любых слов. Гарри был одним из очень немногих людей, кто способен вызвать у неё улыбку, причём осознанную, хоть и нереально редкую в такие времена. Но люди на то и люди — не разбираются, когда ты искренен, а когда делаешь инстинктивно. И ей снова везёт с этим. Тишина между ними, сохранявшаяся всё время их пребывания здесь, была для неё комфортной, что само по себе удивительно. Она была довольна тем, что вокруг остались люди, молчание с которыми не кажется давящим. Приятно сидеть и понимать: никто не будет пытаться вытащить из тебя твои проблемы, поддержать на глазах у всех. Просто понимающее друг друга молчание, удобное им обоим. Гермиона отрезает ещё одну прядь, и та падает на её ладонь. Она смотрит на неё секунду, потом стряхивает. — Гарри. — М? — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после? Он молчит. — Я думал, — говорит он наконец. — Я думаю об этом каждый день. И каждый раз я прихожу к одному и тому же ответу. — К какому? — Я не знаю, что я буду делать, если мы выживем. — Его голос тихий, почти шёпот. — Вся моя жизнь — это война. Я не знаю, кто я без неё. Может, я просто перестану существовать. Она замирает. Ножницы останавливаются. Она смотрит на его макушку и видит, как волосы разлетелись в стороны, как обнажилась бледная кожа на затылке. — Я тоже, — говорит она. Гарри открывает глаза, но не поворачивается. — Тогда, может, проще умереть, — тихо произносит он, глядя перед собой. — Прямо сейчас. Не ждать, пока война решит за нас. Она не отвечает. Просто смотрит на ножницы в своей руке пустым взглядом и думает о том, как легко было бы просто сжать их — или просто перестать дышать. Но она не делает этого, просто стрижёт дальше. — Мне страшно, — внезапно хрипло признаётся она скорее себе, чем ему. — Не умереть. А выжить и не знать, что делать. — Знаю, — шепчет он. — Мне тоже страшно. — Малфой, — позвала она шёпотом. — Я же просил заткнуться. — Я просто хотела сказать… мы могли бы нормально разговаривать. Тишина. Потом — шорох, скрип кровати. Он, кажется, повернулся на бок. — А ты могла бы не быть Грейнджер, которая вечно лезет не в своё дело и не даёт людям спать. — Пауза. — Но вот мы оба здесь. В этой дыре. С тем, что имеем. Так что давай просто… не будем. — Не будем — что? — Не будем делать вид, что нам есть дело друг до друга. Спокойной ночи. Гермиона фыркнула в темноту, но промолчала. «Мы оба сдохнем в этом лесу». Его слова всё ещё звучали в голове, отдаваясь глухим эхом. Она думала об этом. Конечно, думала. О смерти вообще и о своей в частности — в последний год это стало привычным фоном, как шум дождя за окном. Но сейчас, произнесённые его голосом, спокойным и будничным, эти слова обрели новую, пугающую весомость. Он не шутил. Он не драматизировал. Он просто констатировал реальность, в которой они теперь существовали. И только когда тишина окончательно осела в комнате, Гермиона поймала себя на мысли, что ненавидит это пожелание. «Спокойной». Будто ночь — это просто промежуток, который нужно перетерпеть. Будто важно только то, что она пройдёт без потрясений. Она всегда предпочитала «доброй». В этом было что-то другое. Тепло, что ли. Или надежда. Но с Малфоем под боком о «доброй» можно было забыть. Она лежала, глядя в тёмный потолок, и думала о том, что это, наверное, самое странное чувство в её жизни — лежать в трёх метрах от человека, которого ты привыкла ненавидеть. Ненависть никуда не делась. Она просто затаилась, притихла, смешалась с усталостью и холодом. Шрам на руке заныл — слабо, едва ощутимо. Гермиона машинально коснулась его пальцами, провела по бугристой поверхности букв. Она резко убрала руку. Какая разница. Какая, к чертям, разница, что там видел или не видел Драко Малфой. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Гермиона вздрогнула, но тут же заставила себя расслабиться. Обычные звуки. Обычное общежитие. Обычная ночь перед обычным утром, которое начнётся с того, что она увидит его лицо на соседней подушке. Интересно, это когда-нибудь перестанет казаться странным? Вопреки гудящим нервам, присутствию Малфоя в трёх метрах и липкому чувству неправильности всего происходящего — она и сама не ожидала, но провалилась в сон. Глубокий, без сновидений, похожий на чёрную яму.